Музей "Старый Уральскъ"

Текущее время: 14 ноя 2019, 15:47

Часовой пояс: UTC + 5 часов




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 40 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:44 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
«Я ВЕРУЮ В СВЯЩЕННЫЕ СЛОВА…»

Старое удостоверение литсотрудника отдела информации, найденное среди уже не нужных документов и давних фотографий, напомнило мне заведующего отделом газеты “Приуральская правда” Виктора Николаевича Пашкова. Человека неординарного, с не простой, даже трагической биографией. Бог даст, расскажу о нем отдельно. Он стоит большого рассказа.
В редакцию газеты Пашков пришел сразу после освобождения из лагерей. Сидел он по 58-й статье как “враг народа”. Из десяти лет, определенных приговором, просидел 9 лет 8 месяцев и II дней. Освобожден “ ввиду отсутствия состава преступления”.
Окна нашего отдела выходили на старинный особняк, звавшийся у нас в журналистском обиходе “розовым домом”. Проходя мимо него, Виктор Николаевич мысленно творил крестное знамение. Был ли он человеком верующим? Не знаю. Но не верующему трудно было пережить то, что выпало на его долю. Креститься же въявь он не мог, потому что боялся. Ему казалось, что за ним всюду следят.
В обращении с читателями, посещавшими наш отдел, и с “письмами трудящихся” он был внимателен и вежлив почти до подобострастия. В общении с товарищами прост и даже весел, много рассказывал, пользуясь не только прозой, но и стихами. Опального в то время Сергея Есенина знал наизусть почти всего. Я тоже знал поэта со школьных дней. Но не то, что читал Виктор Николаевич. А однажды он мне прочитал стихотворение, которого, уверен, вообще никто не знал, - “Ответ Д. Бедному”.
Говорят, когда-то признанный народный поэт написал “Евангелие без изъяна Бедного Демьяна”. Есенин ответил ему стихотворением “Демьяну, бедному умом, послание”.
Ничего подобного я раньше не слышал. Записав по памяти первые строфы, я попросил чтеца продиктовать дальше. Он, по-моему, даже испугался и, покосившись на окно, сказал:
- Я, Юра готов вам читать сто раз, но только не записывайте.
Я при каждом удобном случае пользовался его обещанием. Конечно, не сто раз, но довольно часто.
Спустя некоторое время на берегу Урала у Казинского ерика, где Виктор Николаевич ежегодно проводил отпуск, мы сидели у порога его палатки и “слушали Урал”. Был тихий поздний вечер, почти ночь. Луна еще не вышла из-за леса, но уже освещала противоположный берег. На мели жерех гонял малька, изредка ухала крупная рыба.
- Что-то Юра, вы давно не просите меня почитать послание Демьяну. Неужели надоело?
Вместо ответа я сам начал читать.


Я часто думаю – за что его казнили?
За что он жертвовал своею головой?
За то ль, что враг суббот, он против
вечной гнили,
Отважно поднял голос свой?
За то ли, что в стране проконсула
Пилата,
Где культом кесаря полны и свет и
тень,
По сказке рыбаков из бедных деревень,
За кесарем он признавал лишь силу
злата!
За то, что он на части рвал себя,
А к горю каждого был милосерд и
чуток,
И всех благословлял, мучительно
любя,
И маленьких детей и грязных
проституток.
Нет, нет, Демьян, в Евангелье твоем
Я не нашел разумного ответа.
В нем много дерзких слов, паскудства
много в нем,
Но слова нет, достойного поэта.
Ты испытал всего один арест
И ныл в стихах: “Как тяжек крест
мой лютый”.
А если бы тебе Его Голгофский крест
Иль чашу горькую с цикутой?
Хватило б у тебя терпенья до конца
Идти Его путем и тоже
Весь мир благословлять под тернием
Венца
И о бессмертии учить на смертном
ложе?
Сын Божьей Матери когда-то был
казнен.
“Кто ты?” - Его спросил прохожий.
“Сын человеческий”,- с креста
ответил он.
Но не сказал: “Сын Божий”!
Я не из тех, кто признает попов-
Кто беззаветно верит в Бога,
Кто лоб свой расшибить готов,
Молясь у каждого порога
И не по мне религия раба,
Покорного от века и до века.
Я верую в священные слова,
Я верю в мудрость назначенья
человека.
Но вот когда я в “Правде” прочитал
Неправду о Христе блудливого
Демьяна,
Мне стало гадко, будто я попал,
В блевотину, изрыгнутую спьяна,
Пусть Будда, Моисей, пусть Магомет,
Христос –
Далекий миф, я это знаю,
Но ты покуда не дорос
Их обложить собачьим хриплым лаем.
Нет, ты Демьян, Христа не оскорбил,
Ты не задел его своим пером немало.
Разбойник был, Иуда тоже был,
Тебя лишь только там не доставало.
Ты капли крови у Креста
Копнул ноздрей, как годовалый боров,
Ты только хрюкнул на Христа,
Ефим Лакеевич Придворов.
Ты совершил двойной тяжелый грех
Своим дешевым балаганным вздором,
Ты оскорбил поэтов вольный цех
И малый свой талант покрыл большим
позором.
А там за рубежом, прочтя твои стихи,
Ликуют, злобствуя, российские кликуши.
- Еще тарелочку демьяновой ухи.
Соседушка, мой свет, пожалуйста,
откушай!
А русский мужичок, читая “Бедноту”,
Где твой поганый стих печатался
дуплетом,
Пожалуй, более потянется к Христу,
А коммунистам мат пошлет при этом!


Пашков удивился. Это и понятно – каждый раз, когда Виктор Николаевич читал мне, я, уходя от него, записывал то, что не успел в прошлый раз. А когда записал все, так уж и учить-то не пришлось.
Смысл этого стихотворения мне всегда был близок и понятен. Я с большим скепсисом относился к грубым приемам антирелигиозной пропаганды. Православие – религия страдальцев. Глумление над верой только укрепляло ее в сердцах верующих. Сознавая необходимость веры, я, тем не менее, сейчас не могу сотворить крестного знамения. И не я один, а все мое поколение. А ведь вера нужна особенно в наше тяжкое время. Она облегчает страдание.
Один старый знакомый рассказал случай, произошедший с ним без малого восемь десятков лет назад, когда он учился в церковно-приходской школе. Ему никак не давалась таблица умножения. Как не бился, ничего не получалось. Бабушка ему посоветовала:
- Ты помолись Богородице, попроси ее.
Рыдая, мальчуган в голос творил молитву. Творил в буквальном смысле. Слова сами находились. Слова истовые, идущие из глубины души. И что же? На следующем уроке таблица умножения как “от зубов” отскакивала.
А совсем недавно стряслась с ним беда – нечаянно сковырнул на носу родинку. Это очень опасно. Не только нос, но и все лицо раздула страшная опухоль. Направили его в онкологию. Начали лечить. Испугался старик. Пошел в Храм Христа Спасителя. Встал под образа и сотворил истовую молитву, как тогда в детстве со слезами. И Богородица помогла. Сейчас нет даже родинки. Все зажило.
Пытаюсь подыскать какое-то объяснение, припоминаю, что один американский врач лечит рак сочетанием медикаментов с психотерапией. А старик, знай, стоит на своем : “Господь помог, Богородица снова услышала мою теплую молитву!”.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:47 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ ПРОФЕССИЯ

Новый редактор газеты “Приуральская правда” Григорий Романович Гаркуша пришелся по душе коллективу редакции. Правда, показался каким-то простоватым. Это, верно, потому, что сменил он по-барски важного Василия Ивановича Пагудина. Последний был так сановит, что незнакомые женщины уступали ему место. Перед ним робел гроза редакционных сибаритов строгий и деловой ответсекретарь Николай Павлович Сальников. Новый же редактор был не прочь пошутить и поддержать хорошую шутку. Через год- другой он уже принимал участие в розыгрышах редакционных шутников. На площадке широкой парадной лестницы, где собирались курильщики и анекдотмахеры, однажды появился Виталий Елькин - рядовой, ничем не примечательный литсотрудник. Подошел и застал конец фразы:
- Ходит с важным видом, пузом вперед, надутый, как пузырь. А ткни его, кроме пустоты нечего нет.
Елькин зарделся, как красна девица, и отошел. Это не осталось не замеченным. Как писал Елькин, никто уже, пожалуй, и не помнит. На общем уровне. Но была у него неудержимая тяга к писательству. Недавний успех Николая Федоровича Корсунова, как видно, не давал покоя. К тому же еще одно обстоятельство играло здесь немаловажную роль. С Уральской области начиналась казахстанская целина. Наши материалы в центральных газетах шли прямо “с колес”. Грех было не писать. К тому же заводились хорошие знакомства. Многочисленные собкоры и спецкоры московских изданий часто бывали у нас и, что уж скрывать, иногда они использовали местных корреспондентов, как проводников и соавторов, не всегда, правда, упоминая об этом в подписях. Особенно, если материал получался очень хорошим. Часто в газете “Сельская жизнь” печатались так называемые смежные полосы, в создании которых принимали участие сотрудники “Приуральской правды”. Иногда эти полосы получали хорошую оценку, а вместе с ней и денежную премию. После такой удачи пришел Елькин в кабинет редактора с какой-то легкостью, даже развязанностью, чего в обращении с ним, несмотря на его демократичность, не позволял ни один из сотрудников. Небрежно положил на стол заявление и телеграмму: “Срочно телеграфируйте согласие работу аппарате редакции “Сельской жизни” ответсекретарь Фрумкин. ”
Редактор понял, чья это проделка, и чтобы поддержать шутку, отдал на машинку приказ об освобождении по собственному желанию литсотрудника Елькина Виталия Николаевича в связи с переходом на работу в центральную прессу.
В другой раз Григорий Романович сам начал розыгрыш, закончившийся рестораном, хотя новоявленный писатель всегда был прижимист и изворотлив в компанейских расчетах.
- Виталий Николаевич, – сказал редактор на планерке, - ты ничего не посылал в “Новый мир”? А то я вроде слышал твою фамилию в тематическом обзоре. Или мне показалось?
- Нет, почему же? Не показалось, - отвечал горделиво порозовевший автор.
К чести Виталия он к этим шуткам – розыгрышам относился с пониманием и зла не держал.
Очень популярны были тогда анекдоты. Рассказывали их, не стесняясь присутствия редактора, да и сам он нередко вспоминал какую-нибудь байку про Чапаева или самого Никиту Сергеевича, и это в то время, когда в “розовом доме” напротив был создан специальный отдел по борьбе с анекдотами – “происками наших врагов”. И это в пору, о которой поэт сказал:
У Павлика Морозова внучат.
Повсюду, расплодились без него,
Доднесь они, соколики, стучат,
Одни на всех и все на одного.
Но, видно, редактор знал нашего “соколика”, потому что кроме анекдотов у него прорывались прямо-таки крамольные мысли.
- Без философии, даже без марксистско-ленинской философии, прожить можно, а без юмора живут только дураки !..
Виктор Николаевич Пашков появился в редакции вместе с Гаркушей. Как это часто бывает, новый редактор привез с собой и новых сотрудников. А это ему стоило немалого труда, так как Пашков недавно освободился из лагеря, где сидел как “враг народа” по 58 статье.
Так вот, Виктор Николаевич сказал, что афоризм этот, о юморе, принадлежит самому Михаилу Михайловичу Пришвину, с которым он и Гаркуша были лично знакомы. Виктор Николаевич знакомствовал еще с профессором Монтейфелем и двумя московскими писателями – Евгением Босняцким и еще с кем-то, менее известным. В начале войны Пашков где-то в Средней Азии работал ответсекретарем областной газеты и устроил этих писателей к себе в редакцию. О чем не без бравады писал ему в письме этот второй писатель. Цитировал даже бестселлер того времени - роман американского писателя Роберта Сильвестра “Вторая древнейшая профессия”: “И не трудитесь нанимать великих писателей для моей “Глоб”. Великие писатели для газеты писать не способны. Они пишут друг для друга, хотя воображают, что трудятся для потомства… Мне нужны такие, которые пишут для сегодняшнего дня и забывают завтра, что писали сегодня… газетное дело не искусство, а ремесло. Это профессия столь же древняя, как и проститутки. Словом это вторая древнейшая профессия…” Об этом же писал и старый американский журналист Д. Сесель в книге “Свобода слова” о днях своей юности, когда он считал, что работа журналиста – самая лучшая профессия в мире. Заведующий отделом городской хроники Х. Игла зло и жестко заметил восторженному юноше “Чушь. Знаете вы, что это за профессия? Это – проституция. Газетные шлюхи – вот мы кто, вот чем вы будете, если останетесь в этом паршивом деле”. Вот и мы делали это “паршивое дело”. Поехал я с Анной Андреевной Постновой за материалом о лучшей доярке области. А привезли фельетон о пузыре, надутом нечистым духом, - для нее держали группу “первотелок”, числящихся как нетели.
Гаркуша вызвал нас и сурово спросил:
- Зачем я вас посылал?
Он был так разгневан, что в сердцах схватил свои очки в золотой оправе. На какое-то мгновенье гневный взгляд сменился озабоченно-ищущим. И бросил очки на газетную обшивку. Ведь они золотые. Это мы заметили - гнев-то наигранный. И точно. Когда принесли полосу о знатной доярке, да еще с большим наборов снимков, глаза его улыбались гаркушенской улыбкой - немного насмешливой и вместе с тем примирительно-доброй.
Как-то с Пашковым мы ездили в Кушум к Марфе Калентьевне Фофоновой. Миловидная, аккуратная старушка, лет чуть более шестидесяти. Она не скрывала, что была подружкой Василия Ивановича Чапаева, показывала фотографию, подаренную ей легендарным полководцем с красноречивой подписью на обороте. Я не мог представить, как мы это дадим в газету. А дали. Кроме своей, еще и в “Казахстанскую правду” и в газету “Советская Чувашия” - по их просьбе.
Что писал Пушков, в сутолоке дел я тогда не читал. Прочел позже. Много лет спустя , когда известный поэт – журналист А. Софронов, разослал через ТАСС собранные Клавдией Васильевной газетные вырезки об отце. Там была и наша фотография с материалом Виктора Николаевича. Наивно я полагал, что рассказ Марфы Калентьевны давать в газету нельзя. В материале она, например, сказала, что знаменитую чапаевскую папаху сшила сама из шкурок оставшихся среди вещей мужа, сгинувшего на германской войне. А он не сгинул - был в плену. После войны пришел. Нашлось немало доброхотов, рассказывавших в подробностях, как знаменитый герой Василий Чапаев “котовасил” в его доме.
- А мы-то что, постничали, монастырничали там у германа? Скольких мы там этих немок видели! – огрызался Фофонов. Он не повторил “подвиг” героя стихотворения Аксакова “Уральский казак”, зарубившего свою неверную жену. Фофоновы прожили счастливую семейную жизнь. Наградой им за это четверо сыновей. Они-то и помогли Пашкову благопристойно подать материал. Он написал, что Марфа Калентьевна – мать четырех детей приняла на постой в своей избе командиров штаба чапаевской дивизии. Они и подарили ей эту фотографию. А Чапаев звал ее уважительно “тетя Марфа”. Снимок этот прошел как первая публикация неизвестной фотографии Василия Ивановича. А Николай Петрович Шишкин – старший научный сотрудник музея показал мне ее, не поленившись разыскать в завалах запасника. Только безвозвратно испорченную – лицо И. С. Кутякова, сфотографированного вместе с Чапаевым и другими, грубо замазано белой краской.
Прав Пушкин, сказавший: “Из истории ничего не должно изыматься: ни хорошее, ни плохое”.
Ну и что, скажете, еще одна невинная легенда о Чапаеве. А что мы могли? Написать правду? Один такой нашелся, написал… Собственный корреспондент газеты “Казахстанская правда” Василий Петрович Вареев рассказал на страницах своей газеты о нарушении секретарем Уральского обкома партии элементарных демократических принципов во время выборов на областной комсомольской конференции. Результат – увольнение с работы, ввиду ликвидации в Уральской области корреспондентского пункта газеты. Благовидный предлог. Однако стоило Варееву устроиться на новую работу, как корпункт тотчас же открыли вновь. Так что грехи наши не столь тяжки. Особенно в сравнении с тем, что пишет кое-кто из теперешних журналистов, и не только журналистов, но и так называемых ученых, кандидатов и докторов наук, балующиеся на досуге публицистическим пером. Прикрываясь высокими учеными степенями как фиговым листом, они льют бурный поток ядовитой лжи на мельницу врагов своего народа и государства.
Или вот еще лучше – журналисты радиостанции “Свобода”. Или вот еще лучше – журналисты радиостанции “Свобода”. Вчерашние радетели нашей свободы. Патриоты Родины. Как радуются сейчас они ее развалу. И как продаются ее врагам. Стреляя из-за кордона, как из-за угла. “Терпите, проклятые империалисты, захватчики, поработители малых народов. Это воздается вам за всю вашу многовековую историю”. Стыдно говорить такое многострадальному народу, шагнувшему за черту нищеты. А они скачут на одной ножке, радуясь у своих микрофонов. А чему радоваться? Высоким гонорарам в долларах – серебренниках?
“Ну, хватил!”, - скажет иной читатель. – Эко понесло!” Но нет. Я неспроста помянул этих продажных писак. Не просто к слову пришлось. У нас у самих немало подобных. То ли по недомыслию, то ли по злому умыслу, а скорее всего, из-за своекорыстия они поддакивают сепаратистам–авантюристам, льстиво соглашаясь с их бредовыми утопиями. “Это обыкновение во всем соглашаться кажется мне опасным и сомнительным”, - говорил еще Цицерон.
Но я, действительно, ушел от темы, а собирался всего лишь рассказать читателям о Викторе Николаевиче, подарившем им неизвестное стихотворение Сергея Есенина. Когда Пашков появился в редакции, он вызвал пристальное внимание сотрудников. Интересный человек. Очень интересный рассказчик. О чем он рассказывал, не помню, но не свою лагерную жизнь. О лагере упомянул лишь однажды, когда увидел у меня томик Бруно Ясенского, привезенный из далекой командировки. Пашков сказал, что видел его (Б. Ясенского) в лагере. Грязный, опустившийся старик, подпоясанный веревкой, с котелком на поясе. Его травила уголовная мелкота. Нам Пашков рассказывал о людях, с которыми встречался. О природе, о событиях, через которые прошел. В лагере же он еще и пересказывал книги, прочитанные им. Пересказывал с большим искусством, как чтец – декламатор. Благодаря этой “интеллектуальной собственности”, можно сказать, и выжил в таежных лагерях.
Как известно, человек живет не только хлебом единым. Даже если он живет в нечеловеческих условиях. У фантаста Бредбери есть повесть о государстве, где сжигались книги, а читателей преследовали, как государственных преступников. Мало ли что они надумают наедине с книгой? А государству нужен “коллективный разум”, нужно единомыслие. Почти круглосуточно радио и телевизионные станции вели одурманивание сограждан. Герой повести встречает в лесу людей, скрывающихся от властей. Это люди - книги, каждый из них, выучив наизусть своего любимого писателя, читал его в кругу единомышленников. Вот и Виктор Николаевич читал сострадальным свои любимые книги. Не наизусть, конечно. Но слушатели думали, что наизусть. Богатый словарь литератора и своеобразная манера говорить как “по писаному” создавали иллюзию чтения книг. А стихи, которые своими словами не перескажешь, усиливали это заблуждение слушателей.
И был он такой не один. Дима Алексеев, сын лагерного прокурора, чье детство прошло в тесном общении с “народом за колючей проволокой”, рассказывал, что такие чтецы, как Пашков, ценились даже в среде отпетых уголовников. И когда они переводились из лагеря в лагерь, своеобразный “узун-кулак” опережал их прибытие в новый лагерь.
И вот что удивительно – Пашков, много лет проживший в тесном общении с уголовным миром, сохранил свой облик и манеры интеллигента. Особенно язык. Я не разу не слышал ни единого слова на жаргоне. И ни одного ругательства. Этим они очень похожи, - вспоминает В. П. Пашкова, – с ее отцом Петром Васильевичем Чалусовым. Тот тоже пришел из лагеря, не утратив ни облика, ни языка. А сидел он в печально знаменитом “Карлаге”. Был санитаром в раковом корпусе, который описал Александр Исаевич в своем романе. Освобожден по истечению срока заключения. Реабилитационные документы пришли после. “Приговор отменен и делопроизводство прекращено из-за отсутствия состава преступления”. Лучше бы он совсем не приходил, этот страшный оправдательный документ. Дочитав его до конца, Петр Васильевич скончался. Надорванное сердце не выдержало. Да оно и понятно – судебной коллегией Западно-Казахстанского областного суда Чалусов П. В. был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. И только заступничество кассационного суда заменило расстрел десятью годами ужаса.
Пашков, напротив, пришел из лагеря, испытывая радость свободы. С большим запасом энергии. Сказалась его оптимистическая натура. Как только у него появилась возможность, он до позднего вечера, а иногда и ночь напролет просиживал за столом. Хотя знал, что “каинова печать врага народа” закрывала ему все двери редакций и издательств. Как и двери Союза писателей. Но в нем жила юношеская мечта. Он был писателем по существу. Все, что видел и чувствовал, применял в строку. Такие, как он, даже умирая, думают, как передать ощущение смерти. Все его творческое наследие в старых подшивках газет. Да напечатанные на машинке, собственноручно переплетенные 5-6 книг рассказов, повестей, пьесы. Для него легче было написать, чем издать книгу.
Сейчас это стало общей проблемой. Я знаю несколько авторов, в том числе, ученых, больших специалистов, разорившихся на машинистках, готовя свои книги к изданию. Но тщетно.
Кстати, о машинистках. После повышения цен на перепечатку рукописи не хватит авторского гонорара. Правда, есть ловкачи, которым это “раз плюнуть”. Один писатель, служивший некогда в “Приуральской правде”, издал один и тот же сборник рассказов дважды. Один раз по названию первого рассказа, второй - по последнему. Может, так талантливы или просто хороши эти рассказы? Ничего подобного. Не лучше и не хуже тех , что печатались в постоянных литстраницах “Приуральской правды”. Просто автор нашел дырку в заборе, отгораживающем “круг писателей” от читателей. Фамилию не называю, кому интересно - скажу.
Я уже говорил об особом отношении Виктора Николаевича к читателям и письмам трудящихся. Это у них с Гаркушей было общее, завезенное из их прежнего далека. Гаркуша читал всю редакторскую почту сам. А Виктор Николаевич так искусно правил, что читатель не замечал правки и думал, что это он сам так складно пишет. Один милицейский майор после ряда “выступлений” в газете так уверовал в свои силы, что написал даже детективную повесть. Правда, графоманскую. Некоторые его фразы из повести вошли в “Амбар глупости” “приуральца” Бориса Истомина. На титульном листе этой самодельной книги – эпиграф: “Не все дураки , кто пишет, но все дураки пишут”. Крылатые фразы из повести майора, такие как “На черепе головы сияли две пробоины” или “На улице валялись дохлые трупы животных”, стали украшением этой редчайшей антологии.
Только один раз Пашков изменил себе по отношению к автору стихов. “ Я помню день ненастный хмурый, Как Танзиля в кишечный цех вошла”.
- А вы почему не шьете тапочки?
- Так я же не умею.
- А писать стихи умеете? – почти зло спросил журналист.
Умение шить тапочки у него из лагеря. “В круге первом” обитатели “Шараги”, высококвалифицированные специалисты, большие инженеры, ученые, писатели, хотели научиться этому ремеслу, овладеть этой профессией. Один большой журналист с хорошей практикой и образованием (говорили, что кто-то видел у него университетский значок с орлом) Анатолий Александрович Похвалинский овладел в лагере смежной профессией – он был очень хорошим печником. Наладил в редакции печь, от ремонта которой отказались все казенные печники. После этого на страницах “Приуральской правды” стали часто появляться его материалы. Правда, больше за подписью именитых горожан, партийных активистов и даже секретарей. Когда надо было из 15-20 строк авторского материала сделать подвальную статью, да еще автор, подписавший ее, должен обнаружить ум, знание предмета и завидную эрудицию. Василий Иванович Погудин подолгу просиживал с ним (Похвалинским) у себя в кабинете. Уверен, никто из штатных сотрудников не удостаивался такой чести. И вот этот Божьей милостью журналист ездил по колхозам и совхозам со своим коллегой – подсобником Спартаком Епифанцевым. Лейтенант, военный летчик, Спартак Дмитриевич после демобилизации стал корреспондентом областной газеты и областного радио с выходом на республиканские и союзные газеты и радиопередачи. Спартак чисто случайно не сидел. А было за что.
- Если бы борьбу за свободу слова и свободу печати партия успешно завершила несколько раньше, эдак лет на сто с небольшим , - говорил вусмерть пьяный Спартак, - не было бы у нас ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Крылова, не говоря уж о Гоголе, Некрасове и Салтыкове – Щедрине. Не было бы Великой русской литературы.
А не посадили Спартака, видимо потому, что не было на него разнарядки. Никогда не поверю, что судьбы людей решали эти “павлики-соколики” до поглупения трусливые и ничтожные. Они самостоятельно ничего не решали. Троцкий еще в восемнадцатом году призывал уничтожить всю русскую интеллигенцию.
Кое–кто из читателей, может быть, скажет: какие несерьезные люди владели нашими умами. Были и серьезные. Даже мрачные личности. Но они почему-то не запомнились.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:48 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ГАЗЕТЧИКИ, МОИ ДРУЗЬЯ И КОЛЛЕГИ

Летом 1957 года я был переведен из редакции газеты “Приуральская правда” в редакцию газеты “Екпенды курлыс”. Возникла такая необходимость в связи с уходом фотокорреспондента Александра Филимоновича Азрякова на пенсию.
Как меня приняли в новом коллективе? По разному. Кое-кто пытался возместить тот моральный ущерб, который оставил после себя мой предшественник. Известно, фотокорреспонденты в среде газетчиков стоят на нижних ступенях творческой иерархии. Порой считаются чуть ли не редакционными неграми. Но здесь статья особая – возраст у казахов почитается наравне с силой. Александр Филимонович же был не только старым, опытным газетчиком, но еще и сильным, волевым человеком. Прирожденный лидер, он всегда верховенствовал в командировках и на репортажах. За ним шли не только молодые литработники, но и опытные сотрудники. Ответсекретарь и даже редактор не чурались его советов и замечаний. Он многое знал и умел. К тому же был боек на язык. Ради красного словца не только отца, но и себя самого не щадил.
Как пример приведу его рассказ о дедушке Мукане – мудром и нищем, как все философы и правдолюбы. Когда-то очень давно работал Азряков в совхозе “Каменский” и был комсомольским активистом. Теперь мало кто помнит тех комсомольцев, самоуверенных и твердых в убеждениях. Одетых в полувоенную форму при обязательных портупеях , а то и в полевых ремнях. До фанатичности преданных “делу Ленина”.
Встретился как-то в политотделе совхоза комсомольский активист Азряков с дедушкой Муканом.
- Что будем делать зимой? – спросил аксакал. – Сейчас есть суслики, сурки, трава разная – дикий лук, чакан, жилим. Да и поизносились все! Пока баба одежу стирает, приходится сидеть за печкой без штанов.
- Ничего, дедушка Мукан, вот социализм построим, приедем за тобой и бабой твоей на директорской машине-легковушке. Будем возить вас по магазинам в Уральске – берите все, что вашей душе угодно. “Каждому по потребностям” - и учти, никаких денег – их уже не будет.
Так хорошо говорил потому, что сам верил в светлое будущее: вот оно грядет и не нынче – завтра пребудет.
Долго молчал дедушка Мукан, потом тихо с раздумкой сказал:
- Смотрю я на тебя, Сашка, ну чистый ты…дурак!
Этот анекдот я слышал от самого Александра Филимоновича. А таких рассказов у него – неиссякаемый кладезь.
Знал я его очень давно. С детства. Первый раз увидел на празднике МЮДа – был такой Международный юношеский день. Он снимал физкультурников, строивших свои людные тогда пирамиды у памятника Ленину, пытаясь вписать в живой мускулистый монумент каменное изваяние вождя.
Погода не щадила юношей и девушек в их “престольный праздник”. День был пасмурный, темный. Низкое рваное небо стремительно неслось над площадью, прорываясь короткими зарядами дождя. Юные физкультурники мерзли до “гусиной кожи” в своих трусиках и майках. Очень трудно было фотографу. Ему особенно. Снимал он “на так-так” (выдержка от руки). Обычно это делается со штатива, но фотограф сам как штатив – так тверда была его стойка. Так надежно держал в своих руках фотокамеру.
Со временем я узнал, как это трудно и чем это достигается. Подхватив очередное мимолетное начинание комсомольцев – утреннюю зарядку, так называемые “водные процедуры”, он остался с этим увлечением на всю оставшуюся жизнь. Где бы он ни был: дома, в командировке, в казарме, в блиндаже, в окопе – короткий комплекс гимнастических упражнений и обливание холодной водой или обтирание снегом было для него обязательным. Отсюда и твердость рук, и бодрость духа.
Потом мы, мальчишки с нашей улицы, с интересом читали в “Приуральской правде” репортаж о первых полетах выпускников Уральского аэроклуба. Главным героем очерка был наш Горка Цыганов, снятый как настоящий летчик. Почти как Чкалов. В кожаном шлеме с поднятыми на лоб защитными очками.
Чкалова Горка боготворил. Он днем и ночью, во сне и наяву видел себя пилотом. Однако им не стал. Его дедушка Ефстифей Ефстифеевич Цыганов, рослый, красивый старик с роскошной бородой, в прошлом урядник гвардейской сотни, просто не мог не быть “врагом народа”. Время было такое. Оборвалась Горкина мечта на самом пороге неба. В Красную Армию его все же взяли. Войну начал в первый ее день на границе с Польшей. Там же ее и закончил майором Войска Польского. Ничего удивительного нет.
Я знал немало парней, которые служили во Второй Польской Армии Роля-Жимерского. Это были военные специалисты, инженеры химзащиты, артиллеристы, летчики, танкисты. Были среди них и наши уральцы. После войны на улицах города можно было видеть их в ладных добротных мундирах с крестами и медалями. Особенно выделялся своей стройной фигурой и красивым лицом молодой польский офицер. Что он офицер, можно было узнать и без погон. Это был поручик Гумар Сарсенгалиев – офицер связи при штабе Войска Польского. Со временем он стал преподавателем Уральского педагогического института имени А. С. Пушкина, Заслуженным работником высшей школы СССР.
Горка Цыганов тоже далеко пошел. После войны продолжал служить в Советской Армии, закончил службу генералом. Из наших ребят генералами стали двое – Горка Цыганов и Мишка Матраков. Последний никак не “сшибал на генерала”, а вот поди же ты, - генерал-лейтенант, командующий артиллерией.
Пожалуй, оборву на этом свой рассказ. Хотя рассказать есть что. Ведь удивительное рядом, а видится оно особенно четко через “магический кристалл” времени.
Как я уже сказал, в редакции меня приняли нормально, а небольшие розыгрыши – шутки считаю обычными при встрече с новым незнакомым сотрудником. Желанием поближе узнать его.
Жить и работать в атмосфере, созданной Александром Филимоновичем, новичку было совсем не просто. Нужно было доказать, что ты что-то умеешь делать и даже больше – привнести что-то свое. “Что-то свое” - это превратить обыкновенную фотографию в фотоинформацию, нужную и интересную читателю. Это мне, кажется, удалось. Опять же не без помощи Азрякова. Он мне подсказал завести “амбарную книгу”, в которую записывать все увиденное и услышанное. Даже если сейчас это не нужно газете.
Это очень пригодилось при работе в КазТАГе и ТАССе. Темы из нее интересовали даже киношных документалистов из Алма-Аты. Первым заметил новые качества фотоинформаций наш ответсекретарь Амир Бакбергенов, с которым у меня складывались хорошие деловые отношения. Больше чем деловые отношения были у меня с братьями Елеуовыми - Беркали и Кадрашем, а также Калиевыми - Сериком и Булатом.
Серик Калиев – худощавый юноша с усиками европейского щеголя как-то не сливался с общим фоном редакционного коллектива – был сам по себе. “Печальный однодум и нелюдим”. Говорили, что он рос вундеркиндом. Очень рано кончил школу и университет и, несмотря на молодость, был уже опытным газетчиком. Мы с ним часто встречались в нерабочие дни. Он жил через дорогу и приходил поработать в свой отдел, а я постоянно трудился в своей крохотной лаборатории. Мой знакомый И. Х. Гох - специалист по научной организации труда, говорил, что в неурочное время работают только плохие работники и разгильдяи. Может быть, он прав. Но о Серике этого не скажешь – он был очень работоспособен. А вот с начальством не дружил. Говорили, что однажды даже судился с редактором газеты и выиграл процесс. Случай по тем временам непостижимый.
Сблизились мы после одного случая. Иногда нас приглашали в обком на назидательные собеседования, качество которых было весьма и весьма неважным. Какой-нибудь замзав или даже замзама “с ученым видом знатока” учил профессиональных газетчиков газетному мастерству. Часто я удивлялся, как можно говорить продолжительное время и не сказать ничего. Да еще назидательные поучения подавались с эдаким высокомерием, как будто перед ним сидели неисправимые, полуграмотные тупицы. Приходилось терпеть. Возражать было не принято. Вот и сидели с кукишами в карманах. Зато когда выходили из обкома, возражения были такими бурными, что вызывали испуганное любопытство прохожих. Хамидулла Кадыров – молодой, задорный, похожий на дерзкого джигита поэт и острослов, активный участник возрождавшихся айтысов акынов, пропел негромко свой экспромт. Взрыв восторга сорвал с деревьев птичью стаю. Я тоже присоединил свой негромкий голос, прочитав из Хайяма:
«Средь ложных мудрецов поставь себя ослом примерным.
Ослиных черт у них найдешь ты в изобилии,
А тот, кто не осел, у них слывет неверным.”
Но бичующая сатира великого вольнодумца успеха не имела. Ее приняли за мой опус. И только Серик одобрительно откликнулся понимающей улыбкой. Когда мы с ним встретились на “нашем окне”, он прочитал мне что-то очень певучее на непонятном языке.
-Что это?
-Омар Хайям в оригинале. Оказывается, он знал фарси. Я не преминул воспользоваться и прочитал одно рубаи в двух переводах. Первый – яркий, с множеством интересных словосочетаний, мудрый и назидательный. Другой – нудная, равнодушная сентенция , совсем не похожая на первый.
-Ни в одном нет Хайяма. Ну разве можно передать прелесть пушкинской строки на другом языке? И, кроме того, в стихотворных переводах больше авторства переводчика, чем автора стихов.
Я сказал Серику, что у Хайяма и Шекспира порой встречаются одни и те же мысли.
- Ничего странного, - ответил он. – Кто-то из римских поэтов сказал, что природа за миллионы лет ничего нового не придумала – то, что видели и чувствовали прадеды наших дедов, видели наши отцы и мы, будут видеть наши правнуки. Вот сонет, который можно дать сегодня к 8 Марта. Он прочитал в своей манере стихи на казахском языке. По некоторым знакомым словам я больше догадался, чем узнал сонет Шекспира. А когда Серик в конце запнулся, я закончил по-русски:
“…И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.”
Он не удивился. Наверное потому, что сам знал очень много. Память у него была поразительной. Я так думаю, что Серик сам переводил Шекспира с английского на казахский без русского подстрочника. Вероятность такая могла быть. Впрочем, утверждать не буду.
А в редакции у нас был один замечательный переводчик. Это заместитель редактора Губаш Хатепович Жундыбаев. Оценку эту мы услышали на встрече в редакции от Б. Каратаева, известного литературного критика, ученого, талантливого лингвиста, который назвал Губаша “лучшим переводчиком Казахстана”. А был Губаш простым и добродушным человеком, никогда не утверждал свою правоту голосовыми модуляциями, как это было принято в начальствующей среде. Но авторитет его был непререкаем. У меня с ним случился казус, и я потом долго жалел, что он меня не отругал за мои прегрешения, а оставил наедине с совестью.
Губаша Жандыбаева давно нет с нами, а память о нем жива. И не о нем одном. О Мустафе Давлетьярове и Павле Яковлевиче Глазкове, Амине Фатихове. О них мне очень хотелось бы рассказать. Особенно о Булате Калиеве, моем незабвенном товарище, попутчике и единомышленнике.
Все мы в ту пору были молоды и влюблены в свою работу. И даже небольшая удача доставляла нам большие радости. Командировки были нескончаемы. И все дружбы завязывались в них.
Снимали мы с алматинским фотокором С. Акмамбетовым сюжет в мастерской художника. На меня произвели впечатления многочисленные этюды. Варьировалась группа русских женщин – мадонны с младенцами на руках. В милых мордашках ребятишек превалировали отцовские черты с характерным разрезом глаз. Мой “сокамерник” (фотокамерник) ненароком обронил, что такие семьи не очень дружны, и в каждой такой семье у хранительницы очага присутствует Ксантипа.
-Точно, Ксантипа, - неожиданно горячо поддержал его Коля Чмелевский из Кокчетава.
Пошли горячие обсуждения животрепещущей темы. Но я так и не рассказал о случае, произошедшем у нас с Байдулой Ескалиевым в Каратобе.
Командировка в совхоз “Калдыгайтинский” подходила к концу. Ждали машину в Уральск. В конторе совхоза, как всегда, было много народа. К нам подошла женщина, ничем не отличающаяся от прочих посетительниц. И стала меня укорять, что я, в кои-то веки, приехав в Каратобе, не зашел к ним. В ее речи мешались русские слова с казахскими. Я лишь через некоторое время понял, что это Аня, жена демобилизованного офицера, они жили в одном дворе с моими родителями. Машина в Уральск ушла без нас. Не в традициях у казахов отпускать гостей, когда для них уже зарезали барашка.
- Откуда ты знаешь эту казашку, и почему она тебя зовет братом, - спросил Байдула.
- Она русская. Более того, “баба рязанская”, как она сама себя называет. Они с мужем всегда останавливаются у моих родителей, когда бывают в Уральске.
- Не могу поверить. Она так чисто говорит по-казахски. Знает много пословиц, поговорок, присказок. Хорошо знакома с обычаями. Я думал, она сестра Хаира. Они даже похожи.
- Когда люди живут в любви и согласии, делаются похожими друг на друга. Именно это я хотел сказать тогда в Алма-Ате.
Мой рассказ многое бы потерял, если бы я не вспомнил Павла Яковлевича Глазкова. Нашего художника-ретушера и цинкографа. Был он большим мастером своего дела. Цену себе знал. Был очень щепетилен, если не сказать капризен. Стоило ответсекретарю чем-то ему не угодить – сразу писал заявление на увольнение и уходил из “Екпенды курлыс” в “Приуральскую правду”, а оттуда обратно, или в штат типографии. Директор Клавдия Васильевна Строева его очень ценила и бережно к нему относилась.
Был он прекрасным рассказчиком, как все рыбаки и охотники. Его бесконечные рассказы, конечно, мешали молодому сотруднику. Но, воспитанный в хороших традициях своего народа, он никогда ничего не говорил своему почтенному товарищу. Тем более, он и сам был не прочь их послушать.
Рассказывал Павел Яковлевич мастерски. Были у него любимые выражения и присловья. Часто он повторял: “Теперь что делать?” или “Стоп! Сам себе думаю!”. Последнее он произносил особо и тут же задумывался. В одну из таких пауз Виталий Елькин, как бы между прочим, вставил: “А не дурак ли я?”. С тех пор они стали непримиримыми врагами. Глазков рисовал Елькина в своих шаржах. Совсем не дружеских.
Елькин клеймил его в рассказах, для большей узнаваемости только чуть-чуть изменял фамилию. Не Глазков, а на украинский манер Глуз. Неожиданно и юный Утеш Карашин стал для Павла Яковлевича врагом. Нет, не по злому умыслу. По простоте душевной. По юношеской наивности.
Был у Глазкова любимый рассказ. Я сам его слышал раза два.
- Сижу, значит, это я дома, - начинал рассказчик издалека, - день был воскресным. Слышу, в лесу орет косуля. Нарочно противным голосом. Теперь что делать? Достала она меня, снял со стены малопульку и как был в домашних тапочках на босу ногу, так и пошел в тайгу. Далеко зашел. Гляжу: стоит, уперлась передними ногами, выгнула шею и орет. Приложился – тук! Готова! Подхожу, лежит целехонька, ни одной царапины, не то чтобы раны. Умерла от разрыва сердца? Так бы и продолжал думать. Да потом понял: пуля вошла в открытый рот (ревела же), прошла все внутренности и вышла насупротив. Если бы не кровь на снегу, ни за что бы не догадался.
- Павел Яковлевич, - простодушно спросил юный Утеш, - а как же тапочки на босу ногу?
Рассказчик осекся. Даже растерялся, чего с ним не случалось никогда. И только после паузы, замеченной слушателями, нашелся:
- А просто – охотничий азарт, понимаешь! – как бы отпарировал Глазков.
Юный Утеш сразу забыл этот курьез. Да к тому же он перешел на работу в педагогический институт. Там у него дела пошли отлично. Вскоре защитил кандидатскую диссертацию, а в 1972 году мы с ним встретились в Алма-Ате. Он был уже доктором наук.
Самым большим моим другом по командировкам был Булат Калиев. Мы с ним исколесили не одну сотню километров. Мечтали побывать в Урде. Не довелось. Булат очень любил Махамбета. Рассказывал о нем, читал и переводил для меня его стихи. Я даже пытался переводить по его подстрочнику. Не получилось. Моя фотография с его материалом о вьетнамских студентах ВГИКа печаталась в “Комсомольской правде”. К нашим подписям было добавлено: “Газета “Октябрь туы”. Казахстан”. Этой подписи мы радовались больше всего.
Еще одна командировка запомнилась надолго. И события, произошедшие с ней, оставили глубокое впечатление. Нас послали за материалом на полосу о зимовке скота. Утром я взял билеты, а с обеда началась пурга. Нам бы остановиться, задуматься. Но мы, очертя голову, ринулись в степь. Авось, там пурги нет. Была. Да во много раз сильнее, чем в Уральске. Когда вышли из вагона в Чингирлау, небо гудело, как гигантская форсунка. На высоких мачтах освещения гремели сорванные ветром колпаки станционных фонарей. Их тени бились о стену вокзала с черными глазницами почему-то не освещенных окон.
Одинокая лампочка горела над кассой. В ее свете формировалась автобусная очередь. Никто не знал, когда будет автобус и будет ли вообще. Нетерпеливые прохожие потянулись по дороге в райцентр. До него километра три, не более. При хорошей погоде идти одно удовольствие, в непогоду – тяжеловато. Но мы все-таки пошли. Упираясь спиной в упругую стену пурги, шли, поочередно прикрываясь друг другом. Подбадривая себя и Булата, я пел: “Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете”. Булат тут же перевел и пел эти строки по-казахски. Так “припеваючи” мы дошли до Чилика.
Дойти-то дошли. Ночь. Никто не знает, где гостиница. Все спешат домой. Решили пойти к редактору районной газеты. Нагрянули непрошеные гости, мокрые, закиданные снегом. Обогрелись, как полагается, за собранным наспех ужином. К утру обсохли. А вьюга все не кончается. Булат пошел в райком, я поднялся в редакцию. В темных комнатах редакции гулял ветер. Закиданные снегом окна совсем не пропускали света и без того темного дня. Жизнь теплилась в кабинете редактора вокруг большой керосиновой лампы в чугунной вазе. Она и освещала, и обогревала кабинет. Делался очередной номер. Когда пурга стихла, мы пошли в райком. Секретаря не было. Он уехал в Россию. Но, зная о нашем приезде, распорядился заранее, чтоб нам дали хороших лошадей, тулупы и валенки.
Выехали рано-рано. Солнце еще не взошло, но было уже достаточно светло. Село, придавленное новыми белыми папахами крыш, проснулось. Клубясь и кувыркаясь, в небо торопливо бежали дымы, белые снизу и розоватые вверху в лучах еще не взошедшего солнца. Душа радовалась хорошему деньку. Удача ждала нас. Кони шли как на масленичном гулянье. Булат не без удовольствия правил, умело и уверенно. За околицей кони что-то начали дурить. Коренник стал напирать на пристяжную, выталкивая ее с едва заметной дороги. Булат зычно покрикивал на них по-казахски и часто-часто встряхивал вожжами. Отъехали довольно далеко. Я уже сделал пару неплохих снимков о кончающейся зимовке. Снял стадо бычков, хороших бычков и ладился снять скотника, подобрал освещение, навел и ждал, когда спадет с его лица напряженное ожидание.
Вдруг вижу через видоискатель, как исказилось его лицо. Щелкнув затвором, обернулся и увидел, что наши лошади бешено скачут, а на натянутых вожжах гигантскими шагами бежит Булат. Упал, но вожжи не бросил. Лошади метнулись в сторону. Сани перевернулись. Кофр мой с аппаратурой и вспышкой полетел в сугроб. Я бросился к нему. Когда поднял и, утопая в сугробе, выбрался на дорогу, увидел Булата. Он стоял и глядел вслед ускакавшей паре гнедых. Что делать? Рабочий день закончился. Подобрав тулупы, мы побрели обратно. Не знаю, когда бы мы добрались до Чилика, если бы не наш скотник, который любезно предоставил нам подводу. Изрядно намаялись, перелезая через сугробы, когда нас нагнал его сынишка. В благодарность скотнику я потом послал фотографию с перепуганным лицом.
К райкому подъехали, когда солнце уже спускалось к горизонту. На широком крыльце райкома, по-барски расставив ноги в стерильно белых фетровых чесанках, стоял секретарь и на чем свет стоит поносил нас:
- Идите, ищите лошадей. Без них не возвращайтесь!
Особенно напирал он на Булата:
- Ну ладно, этот (кивок в мою сторону) лошадей видел только в книжке с картинками. Но ты, коренной степняк, родился с кнутом в руках!
А мы стояли, потупясь, как нашкодившие школьники. Все наши возражения сворачивались кукишем в кармане. Глядя на него, ладного, румяного, в аккуратном кожушке-поддевке, отороченной серым курчавым мехом мерлушки, я вдруг подумал, что если эта “пара гнедых” вроде “троекуровского медведя”, которым барчук-охальник забавлялся? Я сказал об этом Булату. Он пропустил мою речь мимо ушей. Видно все еще переживал наскоки “осуществляющего руководящую роль”.
Я не узнавал Булата. По своей природе веселый и добродушный, он обладал врожденным чувством юмора и щедро раздаривал его окружающим. Какая-то естественность была в его шутках, без всякого желания посмешить.
…Я рассказал лишь малую часть того, что хранит моя память. Даст Бог, когда-нибудь я расскажу о других своих коллегах-журналистах, с которыми не хочет расставаться моя душа.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:48 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ЧЕЛОВЕК БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ

Оценивая высокую степень в поэте, Александр Сергеевич говорил «поэт – божьей милостью». Так же можно сказать и об Алексее Васильевиче Кабанове. Божья милость осенила его и как художника, музыканта- композитора. И просто – человека Божьей Милостью.
Он был первым бардом в Уральске в пору, когда и слова такого в его нынешнем значении не знали. Не были еще известными ни Юрий Визбор, ни Александр Галич. Когда еще не полыхнул костром Владимир Высоцкий.
Кабанов рассказывал мне, как ввел в репертуар ансамбля три новые песни, имевшие большой успех: «Взвейтесь соколы орлами», «Как ныне сбирается вещий Олег», «Скакал казак через долины».
После концерта его пригласил к себе начальник особого отдела. И так, вроде бы, между прочим, сказал, что, по крайней мере, две из этих песен – антисоветские. «Скакал казак» - ты сам знаешь. А «Как ныне сбирается…» - гимн белогвардейского полка, который насыпал не один пуд соли на раны прославленных полководцев за то, что воевали не за счет умения.
Тревога закралась в душу красного командира-музыканта. Но комбриг развеял ее, доверительно рассказав анекдот о французском музыканте, сунувшем прямо в нос Николаю I «Марсельезу», запрятанную в финал какой-то симфонии.
Кабанов знал и музыканта и симфонию, но благоразумно не захотел ставить в неловкое положение музыкального эрудита. Успокоился.
А через како-то время ему вручили приказ об увольнении из РККА без выходного пособия.


За всю свою долгую жизнь я не встречал человека, так щедро одаренного природой, как Алексей Васильевич Кабанов. Не диво ли? – Он был музыкантом, поэтом, художником, журналистом, писателем. И во всем - профессионал. А как он играл на гитаре и пел русские романсы и песни, в тои числе и свои! При всем моем благоговейном уважении к великим бардам скажу: ни Галич, ни Визбор для нас не были Божьим откровением, - раньше мы слышали Кабанова. Как исполнителя авторской песни и как ведущего сатирико-юмористических программ на молодом уральском телевидении помнят его телезрители.
Еще до войны начал службу рядовой боец Кабанов в особом Дальневосточном военном округе. Сначала музыкантом, а затем руководителем Красноармейского ансамбля песни и пляски. Тогда же он начал пробовать себя как композитор. Написал несколько хороших солдатских песен. У Петра Крестьянинова была информация в КазТАГе (она и сейчас есть у меня где-то в бумагах). «Известная песня неизвестного автора». В концерте по заявкам Всесоюзного радио звучала песня, заказанная ветераном-дальневосточником «Парень синеокий». Записи на радио не было, но нашлись слова и ноты. Кто-то из известных певцов любезно согласился ее исполнить, как песню неизвестного автора. Просили сообщить его имя, если кто-либо знает о нем. Им был А. Кабанов. Я сам по просьбе Петра Михайловича переснял программку концерта, где значилось: «Парень синеокий», слова и музыка руководителя ансамбля А. Кабанова».
Нам нужно было заслать «в досыл» материал с фотографией, а отретушировать ее было некому. Я вспомнил Алексея Васильевича. Благо, он жил рядом с редакцией газеты. Мигом подтянув снимок, Алексей Васильевич сказал:
- Возвращайся, пойдем на репетицию народного театра. Они ставят «Славу» бесславного Викгусева.
Я сказал, что Виктора Гусева не люблю с детства. Даже мы, мальчишки, понимали, сколь фальшив пафос этой пьесы. Народ не любит угодничества властям, даже если власт, считается, любима народом.
Но на репетицию идти не пришлось. Режиссер-постановщик пьесы Мария Митрофановна Рыжова сама пришла к Кабанову за советом:
- Алексей Васильевич, как быть со Сталиным вот в этой реплике:
- « Если Сталин к тебе подойдет – ты не оробеешь?».
- «Нет. Сталин сын трудового народа, а я трудового народа дочь!» - входя в образ, продекламировала актриса-любительница. Мы пробовали заменить Хрущевым. Но один человек сказал, что так нельзя.
На обороте листка с репликами актеров Кабанов, едва-едва подумав, быстро набросал строк семь-десять.
- Вот замечательно! Прямо сам автор поправил…
Кабанова всегда любили в коллективе. Но почему-то не любили «верхние люди». Он никак не мог устроиться на работу в газету, хотя писал очень много и часто, как нештатный автор. Более того, был бессменным редактором редакционной стенной газеты, очередной номер которой всегда с нетерпением ждали. И не удивительно – столько там было остроумного и необычного!
В большую газету его взяли, можно сказать, в самом конце жизни. Почему? Не знаю. Хотя нетрудно догадаться по аналогии с другим талантливым журналистом Борисом Борисовичем Пышкиным, которого тоже очень долго не брали в редакцию.
Я уже был корреспондентом КазТАГа, но по-прежнему каждое утро являлся в редакцию, где раньше работал. Однажды редактор Г.Р.Гаркуша встретил меня словами:
- Хорошо, что ты пришел сам, хотели уже посылать за тобой. Иди в горком прямо к секретарю. Он ждет тебя.
Секретарь, действительно, ждал. И не один: в глубине кабинета с какой-то инквизиторской отрешенностью сидел обкомовский куратор печати, специализировавшийся на наших компроматах. Секретарь сказал:
- Что это? Вы даете материал в Москву, не проконсультировавшись с нами?... И кого даете? Своих приятелей? Наших недоброжелателей. Знаете вы, кто такой Пышкин?
Он достал из сейфа выписки из его письма к Борису Мурашкинцеву, где была невинная фраза «Я не дождусь дня, когда мы с тобой увидим малиновую зарю на Урале». Речь шла о рыбалке.
- Знаете, что такое «малиновая заря» в их понимании? Это цвет казачьих штандартов и околышей. А кто такой Нестор Малеча? Украинский националист!
Заговорил куратор.
- С каких пор на такие должности стали назначать без нашего ведома и, к тому же, беспартийных?
Я уже справился с первоначальным волнением и, увидев свою информацию о словаре Малечи в центральной газете, ответил без всякой робости:
- Наверное, потому, что КазТАГ – организация правительственная. Она же при Совете Министров КССР. А к тому же, я в партии уже 16 лет.
- ?!
Сошлись на том, что впредь я буду держать горком в курсе своих посылок в Москву. И еще, что обо всем, что здесь говорилось, не должен знать никто. Я обещал и почти сдержал слово, рассказав о разговоре только Пышкину.
Вот так же и за Кабановым следили. Он как-то говорил, что ему дружески намекнули в политотделе, что выпускать на сцену песню уральских казаков нежелательно. Песня эта «Скакал казак через долины, через маньчжурские края». Она не пришлась «ко двору», а маньчжурские края-то, вот они, за плечами слушателей. А уральских казаков здесь знали еще по не совсем далекой японской войне и по охранному батальону КВЖД. Знали, как смелых воинов. А это не укладывалось в прокрустово ложе директивных указаний.
Кабанов был очень остроумным человеком. Расскажу два случая.
Еще в советское время республиканские власти ввели в Уральске новый часовой пояс с разницей с Москвой на два часа. Один из сотрудников «Приуралья», не успев адаптироваться, опоздал на планерку раза два-три.
- Почему Вы так часто опаздываете? – гневно спросил редактор.
- А у него разница с Москвой не два часа, а два часа 15 минут, - сказал Кабанов. Раздался взрыв хохота. Прыснул и редактор.
Другой случай произошел на охоте, где все равны, и нет чинов и званий. Городской прокурор убил хорошую жирную утку. Она упала далеко в озеро. Собаки не было. И прокурор предложил Кабанову сплавать за дичью, дескать, твоя будет. Кабанов отрицательно мотнул головой. Прокурору было жалко оставлять птицу. Он поплыл сам. Устал огребаться одной рукой, взял крыло в зубы.
- Слышал я давно, - сказал Алексей Васильевич, - что прокурор - собака. Но что охотничья – первый раз вижу.
Никого рядом не было. Так бы это и прошло незамеченным. Прокурор в подпитии за ужином сам рассказал этот эпизод. И он стал гулять по городу, как охотничья байка. Понимая, что виноват сам, умный человек не затаил ни обиды, ни злобы.
Алексея Васильевича любили и читатели. Сам видел, как в колхозе «Рассвет» на полевом стане парень-механизатор читал наизусть завороженным слушателям репортаж Кабанова о сенокосной бригаде этого хозяйства. Репортаж в стихах. В журналистской практике это редкость. Повторить такое смог только один Федор Игнатов. Автор двух сборников стихов, член Союза Советских писателей.
Как я уже сказал, Кабанов пришел в газету слишком поздно. И не успел сделать многого.
Не успел дописать повесть о Феде Косове – узнике «Маутхаузена», очевидце казни генерала Карбышева.
Не успел поставить пьесу в стихах «Разлив». Полная искрометных шуток, она поднимала совсем не шуточные проблемы. «Разлив» предупреждал о том, что мы видим сейчас на Урале.
И еще не успел укрепить в жизни дочь.
На остановке автобусного дачного маршрута мне сказали, что у меня на участке был пожар. Соседи неосторожно жгли траву. Но, слава Богу, все, вроде бы, обошлось. Потери были невелики. Досадное сожаление вызвала лишь ветка самой хорошей яблони, полная белоснежных цветов и не распустившихся розовых бутонов. Она (эта ветка) напомнила мне необыкновенно одаренную девочку. Талант, увядший в бутонах. Это дочь Алексея Васильевича и Тамары Павловны Кабановых – Леночка. Взращенная в любви и обожании, она не смогла противостоять опаляющему ветру жизни. Многие ее замыслы так и остались в нераспустившихся бутонах. Прискорбно особенно, если пристально вглядеться в те работы, что она нам оставила.
Кабанов рано ушел от нас. Ему едва исполнилось 50. Могила его в мерзостном запустении. Она явно готовится к уничтожению. Такое тоже у нас возможно. Мы, ветераны союза журналистов, и его друзья-художники попытаемся не допустить этого. Ушедшие от нас молча взывают о помощи.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:49 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
УРАЛЬСКИЙ ПОЭТ, ПРИНАДЛЕЖАЩИЙ МИРУ

За всю свою многолетнюю фоторепортерскую карьеру я так и не приобрел профессионального равнодушия. Не успокаивался до тех пор, пока не проявлю все привезенные из командировки пленки. Вот и в тот памятный вечер только разложил¬ся, секретарь Зоя Истомина позвала меня к ре¬дактору. В кабинете у него мне навстречу под¬нялся невысокий старик-татарин в длиннополой татарке и тюбетейке. Григорий Романович пред¬ставил мне его и попросил помочь.
Так я познакомился с Мингазом Мифтаховичем Хисалиевым, бывшим шакирдом медрессе и ее русского класса. Учился вместе с Тукаем и был его товарищем. Нам предстояло отснять все места, связанные с именем поэта. Старик, видно, испытывал недомогание и не мог идти быстро. Мы отдыхали чуть ли не на каждой попадающейся скамеечке. И договорились, что во время «привалов» он будет рассказывать о своем друге. Я вынул блокнот, да вспомнил, что Коля Хан, наш фельетонист, говорил: «Как возьмешься за ручку, так все сразу начинают говорить газетными фра¬зами». Чтобы как-то выйти из этого положения, я записал ничего не значащую фразу: «Воздух осени горек дымом. Листья жгут». Мой спут¬ник добавил: «А осень жизни – старость горька обидами. Обиды жгут. Допишите». Я не дописал, но запомнил. И только, когда подошла моя старость, понял правдивость его слов.
Когда мы подошли к окраине татарской слободы, были уже су¬мерки. Ослабевший до накала электролампочки закат потухал на верхних этажах пединститута и шпиле-гребне Ванюшинского дома. Ветхие домишки окраины прожекторно лучились стеклами чердачных окон. Это значило, что солнце опускалось в чистый гори¬зонт. Значит, завтра будет ясный день - верная примета фоторепор¬теров и киношников, собирающих¬ся снимать на пленэре.
Впереди у нас остался един¬ственный дом. Особняк, где раз¬мещался русский класс. Но, как сказал бывший его ученик, это был даже не класс, а русская школа для татарских мальчиков. Махайля (при¬ход) Красной мечети снял для этой школы дом, а через год выкупил его в собственность. Так говорил старик. Учителем в школе был А.Сиразетдинов. Он учил татарских де¬тей русскому языку, приобщал к русской литературе. Здесь Габдулла начал писать стихи.
Печальна судьба этого учителя. Он был расстрелян «за антисовет¬скую пропаганду» - перевел с араб¬ского фразу о том, что несправед¬ливость погубит даже очень силь¬ное государство. Это я узнал от матери моей знакомой Розалии Адиятовны Даминовой.
Не буду кого-либо переубеж¬дать в его укоренившихся пред¬ставлениях о жизни великого по¬эта, просто хочу рассказать о сво¬их поисках истины, которая, по Декарту, познается через сомне¬ния. А они появились у меня во множестве после разговора с че¬ловеком, знавшим Тукая с детства. Кое-что я и до этого знал от свое¬го отца, коренного уральца, всего на год моложе поэта, и его при¬ятеля Адгама Бекмухамбетова. У него было много татарских книг, и даже фотография поэта в рост. Я переснял ее, выкадрировал голов¬ной портрет, которым газета пользовалась при всех публикаци¬ях о Тукае, авторы которых писа¬ли о Габдулле совсем не то, что говорили мне мои старики. Они, авторы, утверждали, что Тукай был очень беден, терпел лишения. «По¬рой у него не было даже хлеба на ужин!» - писали они. Неправда! Тукай жил в богатой семье Галиаскара Усманова, преуспевающе¬го торговца сукном. Бездетные супруги Усмановы относились к сиротам Апушу (Габдулле) и его сестре Газизе с большой добро¬той, что вообще в традиции татар. К тому же сестра была названа Газизой в честь своей тети. А куда де¬нешь эти строки?

«Мне недостает чего-то иль я что-то потерял?
Всем богат я, нет лишь близких, сиротой я нынче стал».

Нельзя без волнения читать уральцу его прощальные стихи:

«Вдруг, открыв глаза, я вижу незнакомые поля,
И разлуку с отчим краем всей душой почуял я.
Край родной, не будь в обиде, край любимый, о, прости!
Место, где я жил надеждой людям пользу принести.
О, прощай, родимый город, город детства моего.
Милый дом во мгле растаял, словно не было его...»

Вот что пишет известный татар¬ский поэт Сибгат Хаким: «Тукай формируется как поэт удивительно бы¬стро. За какие-нибудь шесть-семь лет он становится самым любимым и популярным поэтом татарского народа. В этом смысле его пере¬езд в Уральск оказался счастливым».
А эти, с позволения сказать, «дру¬зья поэта» оболгали не только его, но и всех уральцев.
Или вот еще. Галиаскар Усманов хотел сделать из Габдуллы купца, то есть передать ему, как родному сыну, свое большое, прибыльное дело. Но Тукай уже на¬шел себя, он понял: «только твор¬чество-радость, все остальное прах и суета». А эти «друзья» объясня¬ют: «не хотел обманывать народ, торгуя гнилым товаром». Они не ра¬зумели, что честность российских купцов признавалась во всем мире. Зарубежные негоцианты корили их за то, что они не умеют прибыльно торговать из-за своей щепетильной честности. Эти слова можно отнес¬ти и к купцам Уральска. Мой отец с восьми лет служил в магазинах и не мог припомнить хоть один слу¬чай обмана.
Говорили еще, что Тукай был принят в социал-демократическую партию, первичная организация которой находилась в типографии. Сомневаюсь. Разве мог член партии написать такие строки:
«Нам государь российский свободу возвестил!»
Да и события 1905 года в Уральске, мягко говоря, сомнитель¬ны. Они подаются со слов очевид¬цев, которые хотели показать себя с лучшей стороны. Для вящей важ¬ности «прихватили» с собой и Ту¬кая.
Мне хорошо знакомы эти «былинники речистые». Вот как пове¬ствовал почетный ветеран о собы¬тиях 5 сентября 1919 года: «Плыву я, это значит, с Василием Иванови¬чем, замечаю, он начал отставать, зацепило, видно. Оглянусь через левое плечо - плывет. Оглянусь еще - плывет. Потом пропал. А я доп¬лыл». Сомневаюсь я очень в правдивости этих слов. Кто сам был под обстрелом, знает, о чем думают в таких ситуациях.
Теперь уже нет свидетелей 1905 года. А их рассказы живут в созна¬нии людей. Как и то, что револю¬ции и гражданские войны затева¬ются во благо народа. Не лишне вспомнить Монтеня: «Мне представ¬ляется чрезмерным самолюбием и величайшим самомнением ставить свои взгляды до такой степени вы¬соко, чтобы ради их торжества не останавливаться перед нарушением общественного спокойствия, перед столькими неизбежными бедствиями, ужасающим падением нравов, которые приносят с собой эти потрясения, перед изменени¬ем в государственном строе, что влечет за собой столь значительные события, - да еще делать это в соб¬ственной стране!».
Предвижу возражения. Мол, Ту¬кай писал о свободе и равенстве, о страданиях своего народа. Давай¬те не забывать, что поэт был очень молод. А молодежь, как известно, всегда стремится к социальному переустройству, ее всегда отлича¬ли дерзость и презрение к зако¬нам.
Вот об этом и писал поэт в своих стихах и газетных публикациях.
«Поэт в России–больше чем поэт.., - писал другой поэт, наш современник, -
Поэт в ней образ века своего и будущего призрачный прообраз.
Поэт подводит, не впадая в робость, итог всего, что было до него».

По мысли Пушкина: поэт – эхо. Он озвучивает все, что его окружает. Но его толкователям нужен был активный революционер, так сказать, уральский Гаврош. Вот и стал в их рассказах мальчишка Апуш бегать по городу, расклеивая прокламации. Ведь это 1905 год, время прокламаций, демонстраций и баррикад. А никто не задумался сколько Тукаю было лет в 1905 году, если он родился в 1886?!
Но Тукай откликался не только на революционные события. Преж¬де всего, он с большой надеждой встретил манифест 17 октября 1905 года, что советские комментаторы его творчества сразу же назвали «заблуждением». Впрочем, не бу¬дем их строго укорять - попробо¬вали бы они сказать в то время ина¬че!
А вот стихотворение, на которое не решился откликнуться ни один комментатор.

О, писатель! Прозорливость дал тебе добра венец!
О, художник! Слов правдивость дал тебе добра венец!
Возвратись в места родные, не томи нас, возвратись,
Пусть трепещут пред тобою лицемер, ханжа, подлец!
За шесть лет слова другими стали, и слывут теперь
Просветительством - торговля, просветителем - купец.

Начав стихотворение с явного астенизма (легкой иронии в похвале), поэт постепенно переходит к прямому осуждению «святых борцов».

Многие из тех, кто в пятом числились в святых борцах,
Перегрызлись... Бурным взлетам и мечтам пришел конец.
Каждый, словно волк матерый, скрылся в логове своем,
Разбрелось без чабана стадо молодых овец.
И заканчивает его гневным обличением.

Как сказал пророк: «Гумера чЕрт боится». Ты взглянул –
И враньЕ на полуслове оборвал бы наглый лжец.

Комментируйте сами, каждый по своему разумению.

Вместо эпилога.

Работа фоторепортера приучила меня бережно относиться к «газетной площади». И на этот раз стремление к краткости и точности изложения сыграло плохую службу. Я, например, ничего не сказал о торжествах по случаю объявления ЮНЕСКО 1986 года «Всемирным годом Тукая» и об открытии в Уральске долгожданного памятника поэту. Досадная оплошность! Но еще большую оплошность допустили устроители этих торжеств: сабантуйной суете они забыли, что более сорока лет назад Уральский городской Совет переименовал улицу Пролетарскую в улицу Габдуллы Тукая. Копия этого постановления есть на стенде в музее Тукая в Казани. А об оригинале забыли. Как было бы кстати – в сквере на этой улице воздвигнуть памятник.
Николай Михайлович Щербанов, приглашенный в Казань на откры¬тие мемориального музея Тукая, говорил мне, что экскурсовод, по¬казывая мою фотографию дома Усмановых, сказала, что эта фото¬графия относится к 1914 году. А на ней мемориальная доска, сде¬ланная нашим скульптором Хасаном Шамсутдиновым, которому в четырнадцатом было всего четыре года. Едва ли он тогда лепил своих зайчиков и лошадок в саманных ямах у Чагана!
Я рад, что даже безвестный при¬сутствую на стендах его музея. Там есть и другие мои фотографии - за ними приезжал ко мне сам дирек¬тор музея Вагапов. Многие экскурсии казанцев к мемориальным местам поэта в Уральске я сопровождал и снимал. И видел, как экскурсанты жалели, что все эти достопримечательнос¬ти находятся здесь, а не у них, в Казани. Чувствовалась их большая ревность к уральцам.
Дорогие казанцы, мы не делим с вами любовь к нашему поэту. Мы приобщаем свою любовь к вашей, и она от этого становится сильнее. Наш Тукай достоин быть сыном двух городов!


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:50 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
МНЕМОЗИНА РАЗВЯЗЫВАЕТ УЗЕЛКИ

Богиня памяти у древних греков, Мнемозина считалась матерью всех муз –
покровительницей наук и искусств. Фотография, рожденная наукой и выпестованная искусством, на равных вошла в семью Мнемозины. Оно и понятно: снимки, как мнемонические знаки, развязывают узелки памяти, будят воспоминания. И воскресают картины прошлого, и вспоминаются люди, связанные с этими снимками – и те кто остался “за кадром”.
Передо мной три старые фотографии. Они были в печати и даже на выставке, так как связаны с интересными людьми и событиями…
Было это в пасмурный, слякотный день. На съемку идти не хотелось. К тому же у меня, похоже, начинался грипп. Но что делать? Накануне я договорился с хорошими ребятами из комсомольско–молодежной бригады А. Кириллина (не все было плохо в тогдашних комсомольских починах), пришлось-таки идти, нагрузившись аппаратурой.
Говорят, что первый фотограф, снимавший панораму Монблана, вез свое оборудование на 25 ослах. Я все совмещал в одном лице: и фотографа, и ослов. Хороший снимок дорогого стоит.
На установке виброконтактной наплавки и шлифовки коленчатых валов работал Коля Горбачев. В крохотной комнатушке, где помещалась установка, я с электриком занялся подготовкой к съемке. Чтобы создать дополнительное освещение лица рабочего светом, установил мощную фотолампу за станком, направив световой поток через дугу электросварки. А чтобы фигура станочника не провалилась в темноту, оконтурил ее контражуром. Все это на языке киношников и фотографов называется рисующим светом.
Теперь надо было установить более слабый, так называемый “заполняющий” свет. Пока я раздумывал, где установить рефлектор, держа его в руке и касаясь цоколя лампы, электрик включил ток. На мокром бетонном полу дело могло кончиться печально. Но выручила мгновенная репортерская реакция. Ровным спокойным голосом я сказал: “Теперь выключай”. Сведенная судорогой рука разжалась, лампа упала и разбилась. Пришлось снимать без “заполняющего” света. Он, как оказалось, был совсем не нужен. После этого короткого электрошока мой грипп прошел. Остаток дня я работал здоровым.
Со вторым снимком вспоминаются кинооператор Казкинохроники В. Дудин, его ассистент Н. Проценко, фотокор “Приуральской правды” С. Шепталов и продавец из московского киномагазина. Снимок был напечатан в “Правде” к началу уборочной компании на казахстанской целине.
Пока киношники знакомили механизаторов с задумками их сценария, я снимал “скрытой камерой”, поглядывая при этом на операторов, чтобы они ненароком не “влезли в кадр”. Не упускал из вида и С. Шепталова, он спокойно стоял, дожидаясь начала съемки. Это меня удивило: говорили, что в командировках Сергей отстаивал свой приоритет не только у рядовых литсотрудников, но и у некоторых заведующих отделами. Потом я понял, что он, знавший тяжелый крестьянский труд не понаслышке, как бы стыдился своей “легкой” работы. И точно – маленькая фотокамера не вязалась с его сильными большими руками. Между тем перед его объективом стояли те, с кем он в детстве метал сено в серебряковских лугах.
За короткий промежуток времени я отснял целую катушку “Роллейфлексом” и кадров двадцать “Киевом”. Негативы получились отменные, как на широкой, так и на узкой пленке. Дело в том, что на “Киеве” стоял объектив “Юпитер-9”.
После года работы в областной газете я поехал в Москву приобрести сменную оптику. Купил все, кроме портретника – 88 мм объектива. Искал его до дня отъезда. На проспекте Мира мне сказали, что есть на Петровке. Пока туда добирался, подошел обеденный перерыв. Продавец уже навешивал замок на дверь небольшого магазинчика.
- Как жаль, что опоздал. Мне сказали у вас есть портретник для “Киева”.
- Есть. Хорошая оптика, с цейсовским стеклом. Приходите после обеда или завтра.
- Не могу, вечером уезжаю в Уральск.
- А это где?
- В Казахстане.
- Это там где целина? Молодой человек, что же вы мне раньше не сказали?
Продавец стал отпирать замок. Упаковав объектив, он сказал на прощанье:
- Будете меня помнить всегда.
Более тридцати лет я снимал этим объективом и каждый раз вспоминал продавца из маленького магазинчика на Петровке.
На третьем снимке – гордость нашего края, академик Алексей Васильевич Черыкаев. Как-то мне прислали из ТАССа список передовых людей Уральской области, снимки которых они хотели загодя иметь в своей картотеке. В телефонном разговоре редактор Ольга Владимировна Турова сказала, что это те, кто будет награжден Золотой звездой Героя Социалистического труда. Среди них был директор совхоза “Анкатинский” А. В. Черыкаев.
Алексея Васильевича едва-едва удалось застать, он сидел в машине и отдавал последние наказы. Здесь-то я его и заснял. Можно было уезжать домой. Но Черыкаев уговорил меня поехать с ним в Чапаево. Поехал и не пожалел. Материал получился неплохой. Его взяли не только наши, но и многие зарубежные газеты, в том числе австралийские и канадские, где Алексея Васильевича знали как отличного специалиста.
Но вышла и незадача. Один большой партийный чиновник, увидев в союзном журнале этот материал, перестал меня замечать. Тогда я не мог понять, чем заслужил такое внимание. Лишь много лет спустя, редактор “Приуралья” Яков Велижанский рассказал мне, что обиделся чиновник не на меня, а на Черыкаева, посчитав, что тот получил Золотую звезду, которую он сам ждал к юбилею.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:51 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ

Вроде это было недавно, но уже в прошлом веке. Однако, есть много людей, которые хорошо помнят то время, когда, оправившись от прошедшего лихолетья, люди начали жить по-людски. Время, когда силы и средства, потраченные на целину, начали окупаться сторицей. Время, когда элеватор и временные приемные пункты не вмещали хлебного потока.
О казахстанском хлебе заговорила вся страна и даже за рубежом. Со страниц газет и с экранов телевизоров не сходили наши снимки и репортажи. В центральных газетах отводились страницы (полосы). В их числе были и мои снимки и тексты. Я тогда работал фотокорреспондентом Казахского телеграфного агентства. По долгу службы сотрудничал в ТАССе и АПН, был постоянным сотрудником выставок ВДНХ СССР и Казахстана.
Но не только хлебом единым жив человек. Были в нашей области и другие знаковые события. В знойных степях Западного Казахстана развернулись большие работы по поисковому бурению на нефть и газ, результатами которых живет сейчас область. Наш Урал стал транспортной артерией Казахстана. По нему пошел хлеб, стройматериалы, стратегическое сырье, о котором нельзя было ни писать, ни снимать. Снимать тем более.
По Уралу стали прокладываться туристские маршруты на плотах и байдарках. С Волги пришел туристский теплоход "Заря". Он должен был сменить утомительные автобусные поездки экскурсий к местам боев В.И. Чапаева. На первый пробный рейс (без туристов) пригласили и меня, включив в комиссию по выявлению определённого количества "плюсов" и "минусов" нового рейса.
Справа по курсу, на крутом берегу реки завершалось строительство турбазы. Плановая остановка. Нас позвали на уху из рыбы, пойманной строителями. Я решил "пристреляться" на будущие съемки. Эти пробные снимки меня и выручили, так как пришлось заменить репортаж "Заря над Уралом" на фотоочерк "Турбаза на межконтинентальной реке". Комиссия не дала "добро" на новый маршрут. Запротестовали экологи и рыбоохрана. Высокая ходовая волна "Зари" разрушала берега и выбрасывала на них рыбную молодь. Стаи чаек кувыркались на обеих сторонах реки, подбирая выброшенную рыбу.
Неожиданно этот наспех собранный репортаж привлек к себе внимание и даже несколько скандальное. Во-первых, московский редактор О.В.Турова выговаривала мне, что репортаж плохо подготовлен, сработан наспех. Нет никакой конкретики. Выпустила его только потому, что тема подоспела кстати. Зам. директора КАЗТАГа П.П.Хрущев отчитал по телефону моего алма-атинского редактора за то, что он запоздал с выпуском донного репортажа. Из-за этого ответсекретарь "Казахстанской правды" Г.С.Аксельрод дал ТАССовский вариант.
Оба они, и Хрущев и Аксельрод, уральцы и всегда с заинтересованностью отслеживали материалы из нашей Западно-Казахстанской области.
А в Уральске мой репортаж вызвал настоящий скандал. Протестовали ученые-географы пединститута. Они уже много лет доказывали, что граница Европы проходит не по реке Урал, а по Мугоджарам и реке Эмбе. Они, кажется, обвинили меня в географической малограмотности. Это не так. Готовясь к данному материалу, я, как обычно, проштудировал немало справочной литературы. Слава Богу, у меня нет недостатка в ней. Нашел я там, что граница на протяжении веков переходила с одного места на другое.
Так еще в V веке до нашей эры Геродот определили ее по Константинопольскому проливу (Босфору), берегам Черного и Азовского морей и по реке Дону от устья до верховья. Дальше на север для греков земля была неизвестной. В XVII веке граница определялась по Дону, Волге, Каме и Печере.
Французский географ Гильен продлил Европу до Оби. Но эту границу никто не признал. Он плохо знал восточные земли, не обозначил даже Гипербореи (Урал).
Немецкий природовед Гумбольдт наоборот хорошо знал эти земли. Он проходил со своей экспедицией по нашему краю. Гумбольдт посчитал Европу и Азию одним материком и назвал ее Евразией, не разделив его никакими границами.
Границу же четкую и научно обоснованную определил русский ученый Татищев. Он же первым в печати назвал греческие Гипербореи местным тюркским именем Урал (пояс). Он как бы опоясал оба материка каменным поясом. Горный инженер Татищев хорошо знал Урал и точно определил границу. Продлил по Яику из-за четкости и незыблемости последней, предпочтя его аморфным Мугоджарам и кочующей по пескам Эмбе.
Этого я своим оппонентам не сказал, памятуя их многолетние старания.
Точку в этом противостоянии поставил Мустахим Билялович Ихсанов. Он воздвигнул при въезде на мост через Урал пограничный столб Европа – Азия.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:51 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ФЕНОМЕН ПРОФЕССОРА ИВАНОВА

Принято считать, что все хорошие умные люди просты и обходительны. Вс это поддерживает их имидж хорошего человека. Рабочего, чиновника и просто хорошего человека.
Профессор Всеволод Вячеславович на первый взгляд мне не показался.
Виктор Михайлович Дедиков, редактор фотохроники КазТАГа, много лет проработавший в специальном агентстве в Уральске, просил меня включить в план съемок профессора Иванова. Только портрет или сюжет на полевой практике. Текст у него есть.
Обо всем этом я рассказал профессору.
– Дедиков…, Дедиков…, - протянул профессор, как бы что-то вспоминая.
- Дедиков Виктор Михайлович!
На этот раз я отнес это на заслугу Дедикову – корреспонденту, а не на удивительную поразительную память Всеволода Вячеславовича. Дедиков очень хорошо умел разговаривать с людьми. Именно поэтому и запомнил его профессор, а не благодаря своей памяти.
Чувствую, что профессор подобрел, хотя сердитая складка на переносице не сгладилась.
- Всеволод Вячеславович, я давно искал случая спросить у Вас об одной особенности места в нашей области. Правда, что наш Урдинский край очень похож на французскую Шампань?
- Кто это вам сказал?
Серъезнинку с переносицы как ветром сдуло. Этим я уже получил ответ на свой вопрос.
- Мой дядя Петя Зыряев.
- Петр Михайлович Зыряев? Ваш дядя? Поразительно! Был у меня замечательный лаборант в дендрарии. А Вы тот мальчуган, что подписывал грядки огорода по-китайски? – уже не спрашивал, а утверждал человек с феноменальной памятью.
Мне было чуть больше 12, а ему за 30. Я у дяди в дендрарии, что был в углу бульвара, зарабатывал «на мороженое» писанием табличек с диковинными названиями. Немецкие – писал готическими литерами, китайские – буквами, стилизованными под иероглифы. У нас в библиотеке был альбом-пособие с разнообразными шрифтами для художников.
А он не переставал удивлять меня своей неординарной памятью. Вспомнил и товарища моего деда, неутомимого изобретателя «perpetum mobile» (вечный двигатель). Кто-то из крупных ученых сказал еще в конце прошлого века, что следует поддерживать таких энтузиастов. Они вторгаются в такие дебри механики, куда ученые и не заглянут даже мимоходом, уверенные в бесполезности затраченных усилий.
Наши «кулибины» предложили моему отцу для его велосипеда устройство из миниаккумуляторов и коробки передач, позволяющих поддерживать скорость движения. Когда работал один аккумулятор, другой стоял на подзарядке за счет движения велосипеда. Отец не согласился.
Во первых, имидж обоих изобретателей не внушал доверия. Во вторых, отец прямо пылал любовью к своему «Энфельду».
А.Ф. Азряков говорил мне, что они мальчишками бегали в Новоселки, где на Успенской площади Илюшка Асманов гарцевал на своем сверкающем велосипеде. Восхищались не только мальчишки, но и взрослые.
А Всеволод Вячеславович продолжал удивлять меня своей памятью. По моей фамилии вспомнил он и мою жену. Она сдавала ему географию, когда поступала в институт. Выказала такие познания в их предмете, что они вместе с другим экзаменатором Москалевым уговаривали ее поступать именно на геофак.
А эти широкие познания были приобретены за один вечер. Когда она готовилась к предстоящему экзамену, к ней пришла подруга с сестрой-москвичкой. Да не просто москвичкой, а преподавательницей географии в одном из московских ВУЗов. Она посоветовала ей просто прочитать учебник за четвертый класс, на что обратить внимание. Дала еще три вопроса. Если она хотя бы один из них вставит в свой ответ - проходной балл обеспечен. Она умудрилась вставить все три.
После всех этих воспоминаний профессор преобразился, и сам предложил мне снять его. Он как-то смущенно сказал:
- Только я совсем не умею сниматься.
- Зато я умею снимать.- А сам подумал: не слишком ли рано похвастался, и как примет профессор мою похвальбу.
Но, кажется, все обошлось. .
От Всеволода Вячеславовича я ушел не сразу. Его явно заинтересовали предположения садоводов–любителей, сравнивающих наш Урдинский район со знаменитой французской провинцией Шампань. Сейчас это особенно важно. Это было время, когда неразумная деятельность в верхах привела к невосполнимой потере цимлянских виноградников (Цимлянское море). Не у дел оказалось много квалифицированных специалистов виноградарей и виноделов.
- Надо детально проработать этот вопрос, - сказал профессор, - и выйти с предложением куда следует.
Но, видно, «где следует» отнеслись к предложению ученого без должного внимания. Или что–то еще. Только виноградников в урдинской Шампани не прибавилось. Лесхозовский виноградник в Урде дает хорошие урожаи. Но он так мал, что не достигает товарных выходов. Но растет и плодоносит.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:52 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
НЕИЗВЕСТНОЕ ОБ ИЗВЕСТНОМ ЗАВОДЕ

Уральский завод “Зенит” ведет свое начало от завода-лаборатории “Остехбюро”, созданной по решению Совета Труда и Обороны (сто) от 21 октября 1921 года. Мандат подписан самим В. И. Лениным. Ровно десять лет, день в день, потребовалось незаурядному инженеру Владимиру Ивановичу Бекаури, чтобы собрать из остатков петроградской технической интеллигенции мощный творческий коллектив, способный решать задачи, поставленные молодым советским правительством. Завод разрабатывал образцы новейшей военно-морской техники и современного оружия для флота. “Остехбюро” временно разместилось в цехах небольшого частного предприятия на набережной р. Невки. В расчете на перспективу роста еще в 1928 году началось строительство мощной производственной базы.
Всего шесть лет просуществовал завод, когда весь его инженерно-технический состав был арестован. Вся их вина заключалась в том, что они были коллегами Александра Васильевича Колчака, разностороннего ученого с мировым именем, честного человека, патриота, всей своей жизнью и трагической смертью доказавшего, что с чистыми руками и чистой совестью нельзя ввязываться в большую политику. Травля его почитателей началась чуть ли не с первых дней революции и гражданской войны. Жертвами стали выдающиеся ученые, такие как Павел Владимирович Витенбург, Рудольф Лазаревич Самойлович и многие, многие другие. Все, кто не мог сказать ничего плохого об адмирале.
Но надобность в таком предприятии осталась, тем более что уже была построена мощная производственная база, строительство которой началось еще в 1928 году. Новый завод, названный именем Ворошилова и переданный в ведение Наркомсудстроя, вступил в стой действующих незамедлительно. Завод специализировался на выпуске радиоуправляемых мин, приборов и устройств для авиации и артиллерии. С началом Отечественной Войны и блокады Ленинграда было принято правительственное решение эвакуировать номерной 231-й завод в глубокий тыл, в Уральск. Не предполагалось, что город скоро станет прифронтовым. В августе 1941 года эшелоны с людьми и оборудованием под бомбежками и артобстрелом буквально прорывались через сжимающееся кольцо блокады.
Уральск радушно встретил героических ленинградцев. Было выделено 220 квартир. Очень мало, по два квадратных метра на человека. И такие же скромные производственные площади в мастерских АМО и в цехах судоремонтного предприятия Чапаевского затона. Все, что могли.
8 октября 1941 года, менее чем через месяц после прибытия первого эшелона, эвакуированный завод выдал и отгрузил фронту первую партию оружия. Контактные якорные мины, электроторпеды, снаряды для авиационных пушек, приборы управления. Шестнадцать наименований спецтехники выпускал завод в годы войны. На смену квалифицированным рабочим, ушедшим на фронт, к станкам и верстакам стали мальчишки и девчонки из уральских ФЗУ ,которые с горечью и гордостью заявят потом, что у них не было детства. Работали, не считаясь со временем. Сутками не выходили из цехов. И только в отделах и лабораториях работали классные специалисты, оставленные “по броне”.
Группа конструкторов во главе с Н. Н. Шмариным завершала разработку, начатую еще в блокадном Ленинграде, так называемую бесследную торпеду. Ее появление на морском фронте можно приравнять к появлению легендарной “Катюши”. Нетрудно представить, какой ужас наводила на фашистов эта торпеда, которая обнаруживалась только в момент взрыва! За ее создание Н. Н. Шмарину, В.П. Горбунову и Г. И. Жигарю была присуждена Сталинская премия, которую теперь стыдливо называют Государственной.
Правительство придавало большое значение ее выпуску. В апреле 1942 года с оборонительных позиций народного ополчения правительственным решением был отозван инженер П.А. Атоян и по ладожской “дороге жизни” доставлен в Уральск. Недюжинному организатору производства поручалось создание специального цеха и налаживание выпуска секретного оружия. С этой задачей Петр Александрович справился успешно. Впоследствии он 42 года успешно руководил уникальным заводом. За это время объемы производства выросли в 12 раз, во много раз были увеличены производственные площади, установлено новейшее оборудование. В том числе станки с программным управлением, станки-автоматы и другое высокотехнологичное оборудование.
Завод стал разрабатывать и выпускать уникальную, не имеющую аналогов в мире, продукцию. Глубоководные самоходные установки-роботы для производства работ на больших глубинах. Изделие “Параван” защищало корабли от смертоносных мин. Не одна сотня кораблей и судов была защищена ими. Тысячи жизней сохранили устройства, изготовленные и сконструированные уральскими инженерами-конструкторами и производственниками.
И еще скажу. Правда, боязно. Когда американцы, хвастаясь своей умной крылатой ракетой, говорили, что Советскому Союзу через десятки лет только, может быть, удастся создать подобное оружие, в спецсекретных цехах завода собирались установки крылатых ракет. И это еще не все, о кое-каких наработках я даже сейчас не смею говорить. Синдром режимности не позволяет. Я уж и так огорчил главного охранителя заводских секретов уважаемого Николая Евстафьевича Щелокова. Он сорок с лишним лет нес нелегкую службу. А она на Ворошиловском была так налажена , что ни один человек в городе не узнал, что делают на заводе. И это также заслуга тех самых мальчишек и девчонок, привыкших с первых дней работы на заводе с нескрываемой гордостью держать “язык за зубами”. И это, я считаю, подвиг не менее значимый, что и беспримерный трудовой во имя победы. Они просто-напросто своим молчанием сохранили завод и город, ставший к 1942 году прифронтовым. Узнай фашисты, какое страшное оружие куется в этом заштатном городишке, сотни бомбовозов полетели бы сюда с тех же полевых аэродромов, что летали бомбить Сталинград.
Краем уха я слышал, как в разговоре с генералом А. В. Чапаевым, посетившим завод в шестидесятые годы, начальник отдела представителей заказчика капитан первого ранга Алексей Ефимович Рассказов сказал, что партию бесследных торпед адресно получил командир подводной лодки С – 13 капитан третьего ранга Александр Иванович Маринеско. О том, как воевал Герой Советского Союза Маринеско, рассказывают хроники Великой Отечественной войны.
Проводя поиск на прибрежной коммуникации между Дангцигской и Памеранской бухтами, С –13 обнаружила огромное судно, шедшее на запад с сильным прикрытием со стороны моря. Маринеско правильно предположил, что гитлеровцы не ждут атак со стороны берега из-за малых глубин, и повел субмарину параллельным курсом, со стороны берега, обогнав медленно идущий суперлайнер, вышел на позицию атаки. Когда судно приблизилось на 5 кабельтовых, С – 13 дала трехторпедный залп. Торпеды точно поразили цель. Лайнер “Вильгельм Густлов” водоизмещением 25 тысяч тонн быстро затонул, унося на дно свыше 6 тысяч гитлеровцев, из них 3700 специалистов школы подводного плавания. А недавно “Комсомольская правда” уточнила, что было 7700.
Второй корабль “Генерал фон Штойбен” водоизмещением свыше 15 тысяч тонн с 3 тысячами солдат и офицеров на борту С – 13 потопила так быстро, что кораблям сопровождения удалось поднять из воды только 300 гитлеровцев. Конечно, говорить с полной уверенностью, что эти корабли были потоплены уральскими торпедами, нельзя. Но факт их получения Александром Ивановичем Маринеско мне подтвердили работники отдела сбыта Олег Леонидович Басаргин и Владмир Вячеславович Скалецкий – инженер специального конструкторского бюро.
Хотелось бы сказать и о том, как завод работал на нужды народного хозяйства. Но это в другой раз. Скажу только, что УКФ-72 и его модификации были установлены на всех чулочно-носочных фабриках Союза, а также в Польше. ГДР, Финляндии и других странах.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
СообщениеДобавлено: 29 мар 2012, 15:53 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА. СУДЬБА ПИСАТЕЛЯ


Этот очерк я писал для газеты «ТАССОВЕЦ». Послал где-то в году семидесятом. А в 72 ушел с работы из КазТАГа. Связь с ТАССом прервалась. Я и не знаю, была ли она опубликована или нет. Не знаю. Может быть редактор, прочитав начало, сделал то же самое, что, как я думаю, сделал Б.Б.Пышкин. Он мне говорил, что я написал так потому, что обиделся на Шолохова. Но я себе такой чести не приписываю.
Гениального писателя окружили плотным кольцом окололитературные прилипалы и попрошайки, и повели его, веселыми ногами, на встречу с его бедами. Как днище корабля облепила эта мелюзга писателя, изолировав его от питательной среды – народа. Народ для него, что земля для Антея.
Или вот еще. Когда ему работать, если в Вешинскую постоянно кто-то приезжал, иногда до 300 добропоклонников в день.
Я начал свое общение с Шолоховым, когда ему едва перевалило за 50. Последний раз видел, когда ему было 80 (по телевизору). Внешне он мало изменился. Прибавилось разве седины в его усах.
«Над чем сейчас работаете?». Этот вопрос прямо–таки бесил Хемингуэя. А каково Шолохову? Ему этот вопрос задавал весь мир. А его веселые собеседники отвечали за него: «Неустанно и плодотворно работает над романом «Они сражались за Родину»». Сами трубили на весь мир и заставляли других писать то же, пугая тем, что он не только писатель, но еще и член ЦК КПСС. Это главное.
В стремительной суете последней нашей встречи я слышал, как он с горечью кинул кому–то в сторону: «Чего они едут? Все равно напишут так же, как и пишут все. Можно было и не приезжать». Услышав эти слова, я решил ослушаться его доброхотов. Чем меня зарядили наши встречи, тем я и выстрелил. Метко или нет, не знаю. Судить не мне.

У меня было несколько встреч с М.А.Шолоховым, но памятны три - четыре, в том числе и первая, которой как бы и не было. Сейчас уже не помню кто, может быть Василий Петрович Вареев, позвонил мне домой и сказал, чтобы утром был на Почиталинской. Отправился я туда загодя. На углу Почиталинской и Рабочей встретил Юру Панченко. Он направлялся за сигаретами. «Куда в такую рань?» - спрашивает. Я сказал куда иду. Через несколько минут он уже был во дворе, где жили Вареевы и А.В. Кабанов.
Там вдвоем мы присели у сарайчика, в котором что-то мастерил Алексей Васильевич. Несколько лет спустя этот сарайчик был превращён в «корклуб», где хозяин намеревался поставить телевизор, чтобы смотреть футбольный чемпионат из Лондона. Мечте не суждено было сбыться, до чемпионата он не дожил.
Просидели мы чуть–ли не до вечера. Шолохова увидели только издали. Кабанов по этому поводу сказал:
- Маленький человек гигантскими шагами прошел в угол двора.
Алексей Васильевич подтрунивал над нами не зло, но ехидно и остроумно, на что был большой мастер. Досталось и Шолохову, и Варееву, на которого, как я думаю, Кабанов был в обиде, что тот не пригласил в гости, как соседа, и не представил Шолохову, на которого он, как поэт и художник, возлагал какие–то надежды. С досады, должно быть, он был категоричен и резок в суждениях:
- Шолохов уже давно не писатель, а охотник. Охотник до всего, только не до работы. О которой вы все твердите. Он, так же, как и Хемингуэй, не может ничего писать. Писать хорошо они уже не могут, а писать плохо не имеют права.
Оно и точно. Как–то большой вальяжный редактор «Приуральской правды» В.И. Пагудин сказал: «Ждем от вас новых замечательных произведений». Шолохова аж передернуло. Он чуть ли не со злом уверил: «Сам-то я от себя больше вас всех жду».
А это его восклицание после присуждения Нобелевской премии: «Поздно. Опоздали лет на тридцать!»
- Если когда–нибудь буду писать о Шолохове, - сказал Кабанов, - эпиграф возьму их Вересаева: «О гении нельзя писать, стоя на коленях», от себя добавлю: а лежа на животе – тем более. Как это делают почти все, кто о нем сейчас пишет. И ты напишешь, что он плодотворно работает над главами из «Они сражались за Родину». Но сибариты не плодотворны, - говоря, он по себе знал, что это именно так.
Этот неудачливый и очень талантливый человек был прав - так я и писал во всех текстовках к снимкам Шолохова. И вообще, прав был Кабанов, если не во всем, то во многом: почти все писатели, посещавшие наш самобытный край, что–то писали о нем. Шолохов, проживший в нем несколько лет, - ничего.
А ведь было о чем. И места и люди у нас необыкновенные. Тот же Челкар, где особенно любил охотиться Шолохов. Степное «казачье морцо», овеянное легендами, былями и небылицами – Чалхар. Голубое диво в степи.
А люди? Каких замечательных людей еще застал Шолохов. Вот один из них - чудо-человек. Савелий Григорьевич Мазанов. Дядя Савва. Дед Мазай. Да он и впрямь дед Мазай. Георгий Андреевич Лукьянов даже собирался написать рассказ о нем.
Рыбачили они с Савелием Григорьевичем на Толстой гриве вдвоем, среди безграничного водополья. Вода прибывала. С водой шла и рыба: вобла и жерех, судак и сазан. Само собой, конечно, и рыба. Так казаки всегда называли осетровых.
- Поймали мы хорошо, - рассказывал Георгий Андреевич. – Савелий Григорьевич до рыбы жадным не был. «Давай, - говорит, - собирать сети». Их нужно было просушить и перебрать.
Одной сетки не оказалось. Лукьянов поехал искать. Нашёл – её притопила рыба. Вместе с рыбой в сеть попалась и крупная кряква. Тощая, правда, но и такая пойдет на добрую похлебку для двоих. А то рыба уже надоела. «Дядя Савва, шулюм будет!». Передал ему птицу. До того рвавшаяся тревожная кряква в больших жилистых руках старого охотника, успокоилась, притихла. Только глаза настороженно стреляли по сторонам.
В котелке булькала вода. Лукьянов занялся сеткой. Вдруг низко над его головой со свистом пронеслась утка. Он взглянул в сторону своего товарища. Тот стоял, смотрел вслед улетающей птице и улыбался не то виновато, растерянно, не то по-доброму. «Ты что же оплошал, дядя Савва?»
- А я не оплошал. Отпустил ее. Она с яйцом, Горынька!
Вот с этим человеком подолгу беседовал Михаил Александрович. Он, видно, умел располагать к доверительному разговору. Все без утайки рассказывал старый казак писателю. И как он, не залечивший еще ран, полученных на германской войне, хозяйствовал со своей Лизанькой на их не богатом и не бедном дворе. Как прятал от белых и от красных свою сивую кобылку. Придут отбирать, а она вся в паршах. Шарахаются, даже близко подойти боятся. Уйдут – опять справная, чистая.
- Хорошо, Савелий Григорьевич, ей-пра хорошо, - по-уральски говорил писатель. - Обязательно напишу. Жди, дедушка, это очень интересно. Хорошо напишу.
Но не дождался Савелий Григорьевич, так же как и читатели. Да и роман, который должен был стать «Войной и миром» о нашей великой войне, так и не написался.
Правда, Николай Федорович Корсунов сказал однажды, что Михаил Александрович сжег рукопись, приготовленную для издательства. Может быть. В истории русской литературы случай не единственный. А говорят:рукописи не горят.
По другой версии, распечатанный для всех членов ЦК, более того, начатый уже печататься в «Правде» роман не получил «добро». И это, может быть: не удалось старому хитрому казаку провести в третий раз поднаторевших на его хитростях охранителей «великой правды». А еще, может быть, действительно рукописи не горят. Тогда «когда умрут все те, кто ныне дышит», появится на свет труд, завещанный от Бога. Та, настоящая шолоховская «Война и мир», то есть война и люди, принесенные в жертву непомерным амбициям.
Так сослагательно размышлял я на своих репортерских дорогах, тех самых, по которым ходил-ездил великий русский писатель. Дорогах, идущих через бугры мертвых станиц и хуторов Поуралья, мимо насквозь пропахших кизячным дымом убогих землянок зауральных аулов. Среди людей, таскающих сизифовы камни своей работы, которая обогащала лишь тех, которые когда–то хотели ковать для народа ключи счастья, но, наковав себе, расхотели…
Как и все знаменитости, Шолохов имел обширный «обывательский фольклор». Чего только не говорили о нем устно и даже письменно. Московский писатель Семен Липкин в своих воспоминаниях о военных днях назвал Шолохова земгусаром – тыловым офицером военного времени и написал, что он (Шолохов) не был на фронте, а жил с семьей в Камышине. Но мы-то, уральцы, знаем, что это не так.
Всю войну семья Шолохова жила в Уральске и Дарьинске. Да и сам Михаил Александрович часто жил там с семьей. На фронте же он бывал. Это он мне сказал сам, а я знаю, что не тот человек Шолохов, чтобы унизиться до вранья.
В Уральске о Шолохове рассказывают были и небылицы. Но все это оттого, что в личных встречах он был не таким, каким хотели бы его видеть. В этом немалая вина журналистов, писавших о Шолохове. По их корреспонденциям сложился определенный образ щедрого, справедливого, близкого к народу правдолюбца. Писалось так, как можно было писать, не встречаясь с самим Шолоховым. Встреча же им ничего не давала. Они писали то, что уже публиковалось много раз, что нужно было по установившимся канонам: Шолохов – гениальный писатель, автор широко известных романов, коммунист и даже член ЦК КПСС (это непременно). Сам же писатель в приватных беседах часто высказывал свою независимость от партии.
Так мне казалось. Однажды кто–то из «партактива» угодливо пытался заговорить о личной близости писателя с Никитой Сергеевичем. Шолохов грубо осадил его, дав понять, что они с генсеком «из разных футбольных команд».
И вообще, я думаю, что Шолохов мало чего читал из того, что о нем писали журналисты. По-моему, многое бы его привело в бешенство, и авторов тех воспоминаний он просто выгнал бы со двора. Да как же иначе: кому приятно читать совсем не то, что на самом деле? Значит, что-то в нем есть такое, что им не нравится, и они вместо него говорят о ком-то другом.
Был он очень горд, почти высокомерен, честолюбиво тщеславен. Очень любил, когда слушатели шумно реагировали на удачную реплику. По-гусиному вопросительно вытягивал шею, разглядывая угодливо хохочущую толпу. Но всегда был самим собой. Без каких бы то ни было конъюнктурных надстроек. Потому и такой разный. Все зависело от настроения. Вот две уральских побасенки, что я услышал от своего школьного приятеля Жени Мурзина.
Некто Бахин был однажды проводником-егерем на охоте с писателем. Выказал себя надежным и старательным. Шолохов пригласил его в свой лесной охотничий домик, который почему-то назывался дачей. Сторож жил натуральным хозяйством. Рыбачил. И в «жалованье», которое положил ему писатель, особенно не нуждался. Часто не получал по году и более. Умер сторож-егерь. За Шолоховым остался долг что-то около 10-11 тысяч. Когда же вдова, преодолев робость, напомнила знаменитому писателю о долге – получила отказ. Шолохов сказал, что все выплатил хозадминистратору обкома. Тот же денег не отдал.
Второй случай, прямая противоположность первому. Как-то Шолохов ужинал в «Березке». Заказал музыкантам «Казачка». Те, польщенные вниманием, играли так зажигательно, что два подвыпивших казачка пустились в пляс, не особенно искусный, но зато лихой и задорный. Умиленный писатель одарил всех щедро.
В этот вечер случился пренеприятный курьез – у Шолохова украли шапку. Хорошую, пыжиковую.
- Не огорчайтесь, - доброжелательно сказал кто-то из посетителей, - это не украли, а взяли на память, как сувенир. Завтра вам принесут новую. Лучше прежней.
Все это подтвердил, как очевидец, тот же Георгий Андреевич Лукьянов, сотрудник газеты «Приуральская правда», сидевший за одним столом с Шолоховым.
Третий сосед по столу, директор ресторана Букреев, как-будто выиграл главный выигрыш по госзайму. За ним пришла дочь и бесхитростно сказала, что у нее сегодня день рождения и что папу дома ждут гости. Шолохов позвал официантку, велел принести самую большую шоколадку и сказал:
- Съешь ты ее, а на память обо мне у тебя ничего не останется. Достал горсть денег и отдал девочке.
- Скажи, чтобы тебе купили хорошую большую куклу.
Папа с мамой поступили мудрей – купили большую хрустальную вазу, выгравировали на ней дарственную надпись от Шолохова. И теперь эта девочка, давно ставшая взрослой, показывает своим знакомым щедрый подарок Шолохова.
Я тоже не без гордости показываю знакомым восьмитомник Шолохова с его автографом на предпоследнем томе. Это случилось во вторую встречу в редакции газеты «Приуральская правда» 2 февраля 1960 года. По дороге на встречу с писателем я зашел в книжный магазин, получил очередной том подписного Шолохова и, когда встреча закончилась, попросил Шолохова подписать. Он охотно взял том и золотой «паркер»! Уже завис над книгой, как вдруг какое–то мгновенное замешательство задержало руку и мрачная тень мелькнула на его лице.
Это был 7 том. «Поднятая целина», вторая книга. Я дважды подряд прочитал этот том, и мне стало понятно это замешательство писателя. А встреча та прошла очень тепло и сердечно. Шолохов много рассказывал, шутил, смеялся. Так, что информация о встрече в редакции, посланная «в досыл», была написана в духе рассказов о Шолохове и там все было правдой.
Впечатление о близкой встрече с писателем: первое, что бросилось в глаза – очень маленького роста, и это, по-моему, немало угнетало его. Второе – он очень много курил. Прикуривал одну папиросу от другой. В тот день он был таким, как на снимке моего коллеги Юрия Панченко, которым мы по давнему нашему уговору с редактором «Пульса» решили сопроводить эту публикацию. Своего снимка не помню, так как послал его, едва высохла пленка, сопроводив негатив краткой текстовкой, такой, как некогда предсказал Алексей Васильевич. Хотя вспомнил об этом, когда материал уже ушел в алма-атинскую редакцию фотохроники.
Только где-то к вечеру я «слез со стены», на которую забирался, как только начинал дуть наш нужный уральский ветер. А еще от невозможности отдохнуть от неупорядоченной работы, от отсутствия материала. От того, что отправив посылку, нужно без роздыху собирать новую. Каждый раз начинать с нуля. Уж много лет по настоящему не пользовался отпуском. Устал. Но скоро отдохну – сегодня отправил последние подборки фотоинформаций в Алма-Ату и Москву, а завтра! Завтра отвезут меня на солнечный, хотя и не южный берег, в скворкинские луга. Недели три без газет, без радио, без фотоаппарата. Со спиннингом и гаерами (короткой закидушкой на упругом настрожке). По поводу последней снасти рыбинпектор И.Пануровский презрительно бросил:
- Раков что ли ловите?
А на эту самоподсекающую снасть ловились и жерех, и судак, довольно крупные сомы, однажды попалась даже белорыбица.
Длинный требовательный звонок. Так звонит междугородний телефон. Звонили из ТАСС.
- В ваших краях отдыхает Шолохов, - сказала редактор фотохроники Булычева. – Скоро объявят о присуждении ему Нобелевской премии. Разыщите его, снимите и, не проявляя, летите к нам.
- У нас тысяча фотографий Шолохова, - пояснила она, - но зарубежным агентствам нужен сиюминутный снимок нобелевского лауреата. Первый снимок лауреата. Желательно в охотничьем костюме и со всем антуражем. Это личная просьба генерального директора. Удачи вам!
Куда девалась усталость, мозг заработал по-шахматному, просчитывая действия на несколько ходов вперед. Как–то даже весело и с озорством. Звоню в обком Б. Жумагалиеву, бывшему редактору «Екпенды курлыс», где я проработал три года фотокором. Рассчитываю на его помощь.
- Бисен Жумагалиевич, мне нужно снять Шолохова. Подскажите, как его найти.
- Ничем не могу помочь. Шолохов наш гость и тревожить его мы не можем, да и не хотим.
- У меня задание ТАССа, личная просьба генерального директора.
- При случае я ему объясню ситуацию.
- Но вы же сами редактор, если бы я не выполнил …
В трубке гудки. Но не тут-то было! Я уже на боевой броне. Набираю номер приемной первого. Ответил его помощник Аубакир Нургалиев. Удача!
- Баке, я только что разговаривал с Бисеном Жумагалиевичем…
- Короче.
- Мне нужно узнать…
-Еще короче.
- Шея!
- Ну, вот это другое дело.
- Где Шолохов?
Этот телефонный разговор вперемежку с литературным анекдотом и наши отношения с помощником первого секретаря будут более понятны, если я расскажу о случае, произошедшем на одной из партийных конференций, проходившей в театре.
В перерыве ко мне подошел Нургалиев, попросил три рубля взаймы. Я дал. На следующем перерыве он попросил ручку и подписал мне книгу Ильфа и Петрова. Оказывается, у них в обкоме была такая шутка. Я поблагодарил и сказал, что у меня таких книг две и эту я дарю ему. А чтобы подчеркнуть ценность подарка, наугад открыл томик и прочитал вслух диалог в киностудии. Тот самый – о шее. Он тут же подарил мне другую книгу.
А теперь он рассказал, как найти Шолохова. Даже велел передать от его имени просьбу директору совхоза «Жертекульский», чтобы тот мне помог.
Кофр на плечо и в аэропорт. Но сначала следовало бы позвонить – самолет завтра утром. Вернувшись, нашел все, что у меня было о Шолохове. Отпечатал снимки и отнес в редакции обеих областных газет.
Ночь спал плохо. Чуть свет – снова в аэропорт. Очередь в кассу. В очереди корреспондент «Казахстанской правды» Третьяков.
- Ты куда7
- К Шолохову. В Новую Казанку.
- Не пойдет. Пусти меня в очередь, я тебе возьму билет прямо в его палатку. Кто тебя послал в Казанку?
- Бисен Жумагалиевич.
- И ты поверил?
- Становись, но я возьму билет в Новую Казанку. Я ему верю.
Только в самолете я кое-как уговорил его. Почти смертельно больной, он по собственной инициативе полетел к Шолохову, чтобы взять автограф Нобелевского лауреата для читателей «Казахстанской правды»
Просьба помощника первого секретаря, переданная мной директору, подействовала настолько, что он сам вызвался проводить нас к Шолохову. Оказалось, что меня он знал по снимкам в «Екпенды курлыс», особенно почитаемой в здешних местах.
В охотничий лагерь Шолохова мы приехали, когда солнце низко нависло над горизонтом. Длинная уродливая тень нашей машины изломалась на выцветшей стене большой армейской палатки, освещенной почти электрически светом заходящего солнца. Возле палатки одиноко стоял высокий красивый мужчина с пышной седеющей шевелюрой. Пожилой, но далеко не старик. Это был Антон Танеевич Югов, экс-премьер Болгарии, а когда–то еще и секретарь БКП.
Этот необыкновенный человек как–то сразу очаровал нас, покорив своей простотой и сердечностью, как это умеют делать люди большого ума и хорошего воспитания.
Его отчество напомнило мне фамилию, слышанную в детстве, когда отец читал в «Правде» очерки Михаила Кольцова с Лейпцигского процесса. Фамилии Димитров, Попов и Танев. Димитрова мы все хорошо знали, а вот о Попове и Таневе давно ничего не слышно.
Но как спросить? А вдруг Танеев – партийный псевдоним? Неудобно. Нужно, чтобы вопрос вытекал из беседы. А это не получилось.
Потом я долго сожалел об этом, до тех пор, пока один очень осведомленный человек не сказал мне: «Хорошо, что не спросил, - судьба всех болгарских интернационалистов, героев Лейпцигского процесса решалась на Лубянской площади». Там же решалась и судьба автора талантливых репортажей о них. Но если болгарские интернационалисты погибли по закону несовместимости с авангардом мирового пролетариата, то Михаил Кольцов – чисто случайно. Вероятно, по случайно оброненному слову или неосторожной мысли (товарищ Сталин умел читать и их). Взяли его сразу после разговора со Сталиным, которому он рассказывал, как очевидец, о войне в Испании.
Случайным оказался и его последний час. Не помню кто, но кто-то из командиров-фронтовиков, на формировочном пункте в Туймазы за Уфой в августе 1942 года рассказал мне, как погиб Кольцов. Я собирался написать об этом его младшему брату, известному карикатуристу Борису Ефимову, но так и не собрался. Михаил Ефимович Кольцов погиб по глупости лейтенанта, на позицию которого он вышел из немецкого окружения. Немцы «освободили» концлагерь, где сидел журналист, известный самому Гитлеру. И ему бы не сдобровать. Но он сумел бежать. Перешел линию фронта и сказал, что он Михаил Кольцов, из лагеря. Просит, чтобы его доставили в штаб полка. Случись это в другое время, мы бы прочитали не один талантливый рассказ о великой битве. Но лейтенант не поверил, что перед ним бывший редактор газеты «Правда», «Огонька» и «Крокодила», известный во всем мире журналист. Лейтенант всего этого не знал. Он только понял, что это «враг народа», осужденный по 58 статье, о чем тот сам же ему и рассказал. А немцы окружают, надо отходить, а некуда. И тут еще этот очкарик из лагеря. Что делать?
Решение было до гениальности просто – расстрелять!
Солнце давно скрылось. В небе на северо-западе еще светилось большое облако. Его лимонный отсвет лежал на воде. Членистые стебли камыша с открытыми лезвиями листьев казались черными тенями. О съемке нечего было и думать. Где-то зашумели моторы, и без света в лагерь въехало несколько машин. Я бросился к первой и отрапортовал приветствие Нобелевскому лауреату Шолохову.
- Я не Шолохов, - сказал его сын, - отец в задней машине. Я повторил приветствие и передал письмо от преподавателя пединститута.
- А это от кого? И зачем оно мне здесь?
- Это от вашего почитателя. Он пишет или уже написал диссертацию по «Тихому Дону»…
Толя Третьяков, мучимый болью, держался в стороне. Я объяснил, кто мы и зачем приехали. Упираю на личную просьбу генерального директора.
- Как я понимаю, сейчас снимать не будете. Света нет. И завтра мы уедем до света.
- Так и мы с вами, - попросил я.
- У нас нет для вас места.
- А нам много не надо. Сами на лавочку, хвостик под лавочку… - начал я словами сказки.
- Саша, - сказал Шолохов, - отвези их в «Правду», а там они дорогу найдут.
Совхоз «Жертекульский» был до этого колхозом имени газеты «Правда». Когда нас привезли к директорскому дому, он все понял, даже не вышел нас встречать. Третьяков сорвался. Кривясь от боли, он отчитал директора и потребовал, чтобы отвезли в гостиницу.
Нас разместили где-то в дальнем углу дома, холодном и темном. Немного погодя пришли с приглашением к чаю. Толя в сердцах отказался. Хотя, как признался он утром, ему не только хотелось, но и нужно было горячим и сладким чаем снять боль. Я тоже отказался. Утром шофер директора отвез нас снова в лагерь. Теперь мы заехали с другого конца. И опять здесь ходил в одиночестве Антон Танеевич, он не вписался в охотничью стаю.
- Я такую охоту не люблю, - неопределенно сказал он.
Боль у Третьякова улеглась, и теперь первым номером выступал он. Это, как в лыжном походе, лыжники идут, сменяя друг друга.
- Где Шолохов, под какой лавкой вы его прячете? – спросил он в шутку Раису Александровну Варееву. Пошутил потому, что знал ее очень хорошо. Эти слова были переданы Шолохову. А он подумал, что их сказал я – «длинный нахальный репортер». Оправдываться я не стал.
Нам передали, мол, Шолохов сказал, что он не приедет дотемна. И еще, что его будет снимать Юра Лукин, который уже вылетел из Москвы, и что в понедельник он обещал встретиться с ним.
Мы вернулись в совхоз. Скоро должен быть рейсовый самолет. Никто не знал толком когда. У Третьякова снова заныли почки. Попросили шофера остановиться у школы-интерната, может найдется для больного стакан сладкого горячего чая. Хотя, вряд ли, сегодня воскресенье.
Стакан чая нашелся. Только мы сели за стол, над крышей раздался примусный шум низко летящего самолета. Забыв обо всем, мы бросились в аэропорт. По дороге попались мальчишки с мотоциклом, который никак не хотел у них заводиться. Я, никогда не ездивший на мотоциклах, с ходу завел его, посадил в люльку скорчившегося от боли Третьякова и рванул к самолету. Но даже так мы опоздали. Самолет улетел. Мы остались среди голого поля.
Что делать?
- Пошли допивать чай, - сказал я.
По дороге вернули мальчишкам мотоцикл. Они лишь удивленно посмотрели на нас.
После чая больному стало немного легче. Он снова вышел вперед. Мы пошли на радиостанцию.
Аэропорт. Радиостанция. Все это слишком громко сказано. Среди голой степи на столбе бьется на ветру полосатый мешок: это аэропорт. А радиостанция: саманная избушка, больше похожая на будку сторожа. Издыхающее питание не хочет нормально работать: то есть передача, то нет приема, то наоборот. То есть и то, и другое еле-еле слышно.
- У нас материал. Срочный, - кричит Третьяков в микрофон. Кто мы? Корреспондент ТАССа, КазТАГа … Асманов…И я, корреспондент «Казахстанской правды». «Правда!» Третьяков, – при этом КазТАГ, Казахстанская произносится нормальным голосом, а ТАСС и Правда поднимаются до крика, какого от больного я не мог даже предположить. Шолохов, Нобелевский лауреат, ТАСС и «Правда» действовали как пароль.
Третьяков снова пошел успокаивать чаем свои почки. Я остался на улице с мальчишками и мотоциклом, он у них снова не хотел заводиться. Просят меня помочь. Я говорю, что вообще не умею ездить. Удивленные, недоверчивые взгляды. Мотоцикл завелся, заглушив тарахтение самолета, идущего на посадку.
В дверях интерната появился немного порозовевший Третьяков. Мальчишки согласились нас подвезти. Уместились почти все, заполнив мыслимые и немыслимые места на мотоцикле. Свободными от пассажиров остались только руль и три колеса. Места не хватило двум самым маленьким мальчуганам. Они долго бежали за нами. На этот раз успели вовремя. Я даже успел снять мальчишек на мотоцикле. Фотографию так и не послал. Сейчас жалею, стыдно.
-Уберите фотоаппарат, - сказал тоном, не терпящим возражений, один из летчиков. Я возражать не стал, хотя и прошел специальный инструктаж на съемку «с птичьего полета». Нам завернули с трассы какой-то военный самолет с охотничьей командой. Старшим по званию был пожилой майор. Но распоряжался невысокий красивый старшина-сверхсрочник с требовательным вопрошающим взглядом будто подведенных глаз, с властным, громовым не по росту голосом.
В пути мне вспомнился майор медслужбы Руруа - начальник Сталинградского госпиталя.
- Кажется, никто не может быть глупее красивой женщины, - говорил он с неистребимым грузинским акцентом. - Но глупее красивой женщины, во сто раз глупее, друзья мои, красивый мужчина!
Майору можно было верить, он знал людей в самые сокровенные минуты их жизни и смерти. Хирург Божьей милостью, за войну он проделал порядка 18 тысяч операций.
Жизнь часто опровергала этот кавказский афоризм. Но, при всем при том, уж если дурак красив, он не будет отсиживаться в засаде. Так и сейчас, когда старшина услышал в железном грохоте самолета слова Третьякова, сказанные майору:
- Михаил Александрович говорит, что надо запретить охотиться здесь военным. Они браконьерствуют на самолетах и вертолетах. Это не охота, это чистой воды браконьерство.
- А охотиться с тросом между двух ДТ не браконьерство? – яростно налетел он на болезненно-бледного Третьякова. - Коптить на мясокомбинате центнеры дичи? А бить сайгу из-под фар – не браконьерство? А что, Шолохов ваш не браконьер?
Дело дошло бы до кулаков, если бы мы с майором не защитили щуплого и больного оппонента агрессивного старшины.
В понедельник мы поехали в аэропорт встречать Шолохова в машине Николая Федоровича Корсунова.
- Юрий, а ты и правда длинный и нахальный, не боишься даже толкать секретаря обкома, - заметил он в пути, вспомнив, как я нечаянно задел того, когда садились в машину.
- А я ничего не боюсь, - говорю, - мне лишь бы снять Шолохова. Я на него в суд подам, если он опять откажется сниматься. Мне командировку не оплатят, если не сниму. Отсужу хотя бы 18 рублей. Стоимость билета на самолет.
Сказал это специально для Николая Федоровича, зная его озорной характер. Он не утерпит, чтобы не передать мои слова Шолохову. Так оно и случилось.
Катастрофически темнело, а Шолохов все не появлялся. Я не выпускал из рук экспонометра. Еще немного и будет поздно. Киношники и газетные фоторепортеры уже ушли. Я один. У меня светосильная, хорошо отъюстированная оптика, я не боюсь снимать и «на полную дыру». Наконец вышел Шолохов, улыбающийся, довольный.
- Ну, где тот репортер, что собирается со мной судиться? А то придется платить 18 рублей.
- Ну и что? Из Нобелевской-то премии?
Он что-то еще говорил, но я уже не слышал, снимал.
- Снимайте, а то поздно будет, - говорит он, открывая дверцу машины.
- Спасибо, я уже снял.
Лаборатория моя была «в трех шагах» от обкома. Быстро проявил пленку. Пять отличных кадров. Гарантированных, серийных. Все хорошо. Успокоенный, звоню в фотохронику. Лидия Владимировна у телефона.
- Все, я снял Шолохова.
- Хорошо сняли?
- Кажется, то, что надо.
- Собирайтесь к нам с первым самолетом. Здесь проявим.
- Я уже проявил.
Как сказать, что у меня отпуск? И не малейшего желания лететь в Москву. Отговариваюсь, как могу.
- Хорошо, тогда высылайте с командиром корабля в нашем конверте. И позвоните номер рейса. Ели командир не возьмет, летите сами и никаких разговоров.
Командира мне даже не пришлось уговаривать. Взял, не сказав ни слова.
На следующий день звонит редактор:
- Юрий Ильич, снимки получили. Все хорошо. Спасибо. Вы уж нас извините. Ни один московский фотокор не согласился лететь к нему. Снимки прошли по всем агентствам мира. Все варианты приняты за оригиналы и получили 20 баллов при 10-бальной системе.
Читатели «Казахстанской правды», благодаря Третьякову, увидели в своей газете факсимильно воспроизведенный автограф Нобелевского лауреата, данный только для этой газеты.
Прошел год, или почти год. Мы с Третьяковым возвращались из Калмыкова. Доехали до Чапаева. Это было в день открытия чемпионата мира по футболу. Сегодня поздно вечером первый репортаж из Лондона. Мы подсчитали, что не успеваем к началу. Но, оказывается, есть в Чапаевском совхозе на той стороне Урала один телелюбитель. У него можно посмотреть. А заодно и дать о нем информацию.
Переправились на Бухарскую сторону. Вечером были у этого чудака в набитой битком избе. Нас позвали с улицы.
А вскоре секретарь обкома комсомола заехал за нами.
- Я за вами гоняюсь от самого Калмыкова. Завтра в «Правде» у Шубина Шолохов встречается с читателями. Едем немедля.
- Не поедем, - коротко и решительно сказал я, - больше никогда не буду встречаться с Шолоховым.
- Не поедем, - так же решительно сказал Третьяков. Опять его гнул недуг. Еще через год мы хоронили Анатолия Прокофьевича. Я чувствовал себя виноватым, хотя сам просил первого секретаря обкома Коспанова отправить его в Кремлевскую больницу. Откуда его привезли умирающего, на носилках.
Через год я поделился своими переживаниями с врачом, у которого когда-то лечился Третьяков.
- Не переживайте. Я удивляюсь, как он вообще мог жить? У него тяжелейшая форма нефрита, он жил практически без почек. – Таково было мнение одного из лучших наших урологов.
Несколько слов о встрече Шолохова в совхозе имени газеты «Правда», на которую мы не поехали. О ней мне рассказывал А.Колесников, оператор Казахстанской кинохроники, один из уцелевших фронтовых киношников. Он прилетел из Алма-Аты снимать эту встречу. И уехал, не сняв не только Шолохова, но и даже крышку со своего «Канваса». Шолохов был «не в духе». Не захотел сниматься. Вот таким он был.
Иван Алексеевич Бунин писал в 1919 году: «Когда совсем падаешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего всечеловеческого проклятия теперешним дням. Нельзя быть без этой надежды. Да, но во что можно верить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная правда о человеке? Все будет забыто и даже прославлено! И прежде всего литература поможет, которая что угодно исказит, как это сделало, например, с французской революцией то вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого приходится десять тысяч пустословов, выродков и шарлатанов».
Вот и Шолохов, один из тех, кто восславил революцию и советскую власть, но при этом сказал страшную правду о них.
И еще сошлюсь на Монтеня: «…даже истине не дано преимущество быть высказываемой в любое время и при любых обстоятельствах… Мир так устроен, что нередко его доводят до слуха властителя не только без всякой пользы, но даже с дурными последствиями…». Гениальность Шолохова в том, что он нашел нужные слова, сказал их в нужное время и при этом не покривил душой больше меры. И мы стали свидетелями тех непомерных беззаконий, творимых революцией и советской властью, настолько объемно и выразительно они были показаны талантом гения. И не беда, что он не стал тем, о ком говорил Гете: тот, кто хочет совершить великое, должен себя ограничить во многом. В мире немало интересных вещей и трудно порицать того, кто захочет ими воспользоваться.
То, что совершил Михаил Александрович Шолохов, достаточно для его величия. И еще. Кто-то из философов сказал, что талант принадлежит народу. Частица таланта Шолохова принадлежит нам, народу республики Казахстан. И обидно, что те, кто так рьяно охранял покой и труд великого советского писателя, так быстро его забыли. С глаз долой, из сердца вон. Даже соболезнование семье покойного писателя было послано не по адресу. Я не говорю, что в чехарде переименований наших дней для великого писателя, Нобелевского лауреата в Уральске долгое время не находилось даже улицы с его именем. Обидно и для Шолохова и для Уральска!
Впрочем, была у меня все-таки надежда, что одна из двух улиц, где жила семья Шолоховых в Уральске (Почиталина и Плясунковская), а они несомненно будут переименовываться, получит имя Шолохова. Отнюдь. Слабый огонек надежды угас, как только я узнал, что совхоз имени Шолохова переименован по приснопамятной формуле: «Идя навстречу пожеланиям трудящихся».
Но мы то знаем насущные пожелания нынешних трудящихся. Так почему все-таки переименован совхоз? Может быть, трудящиеся не захотели носить имя члена ЦК КПСС? Не потому же, что Шолохов – великий русский писатель. Не поверю. А впрочем, наш век непредсказуем, и люди сами не ведают, что творят в ущерб себе, в угоду временщикам.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 40 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Часовой пояс: UTC + 5 часов


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Создано на основе phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB